Итак… первый этап плана.
Микроскоп.
Роберт Гук изобрёл микроскоп в XVII веке. Впервые людям удалось увидеть базовую структуру живых организмов, а его наблюдения помогли открыть клеточное строение.
Правда, человеческие клетки без окрашивания так просто не разглядишь. Гук увидел прежде всего клеточные стенки пробки.
Сейчас я стоял в лаборатории.
Если отбросить всё лишнее, микроскоп — это всего лишь две, иногда три линзы. Остальные детали нужны в основном затем, чтобы прибором было удобно пользоваться.
Шея затекла.
Неужели нет способа собрать эту штуку проще?
— Профессор, чем вы занимаетесь?
— А, вовремя пришла. Будем делать микроскоп.
— А что это?
Если объяснять совсем просто…
— Увеличительное стекло знаешь? Берём несколько линз и усиливаем увеличение. Допустим, одна увеличивает изображение в десять раз. Тогда две вместе теоретически дадут увеличение примерно в сто.
— Правда?
Понятия не имею.
Микроскопами я пользовался, но ни одного в жизни не собирал.
— Если правильно подобрать фокусные расстояния, должно сработать. Проблема в том, что сам я такой прибор никогда не делал…
Истина ненадолго задумалась.
— Может, спросить у часовщика или мастера по очкам? Если устройство не слишком сложное, они наверняка смогут что-нибудь собрать. Особенно если линз всего две.
Возможно.
Правда, для этого мне придётся нарисовать хотя бы приблизительный чертёж, а уверенности в себе тут немного. Сначала надо хоть как-то рассчитать фокус.
— Думаешь, получится?
— Даже если чертёж будет неидеальный, можно объяснить мастеру, что именно нужно. Если подробно описывать и пробовать, какой-нибудь рабочий вариант наверняка появится.
Звучало разумно.
— Транспортир есть?
— Позже достану.
В прошлой жизни мне вообще не требовалось самому смотреть в микроскоп. Отдал материал в патанатомию или лабораторную диагностику — и готово. Большую часть окраски, фиксации и подготовки препаратов всё равно делали лаборанты.
А теперь… Мне мало того что придётся самому работать с микроскопом — его ещё и собрать нужно. Весело будет и мне, и Истине.
Если хочу, чтобы нынешняя аспирантка не умерла от переработки раньше времени, надо как можно быстрее найти ещё людей. Заодно смогу навалить на них часть задач.
— Истина. А откуда обычно берут аспирантов? Тебе ведь одной всё это тащить тяжело.
— Э-э… Надёжнее всего, наверное, присмотреться к студентам старших курсов.
Значит, сначала придётся провести занятия.
Обычно часть учебных материалов и планов готовят ассистенты, но Истина пока слишком многого не знает. Придётся делать самому.
— Истина, на мои занятия тоже приходи.
— Хорошо!
— Пока думаю строить курс так, чтобы он помогал нашей работе. Смысл исследований ведь в том, чтобы появлялись целители, знающие то, чего сейчас никто не знает. Поэтому и эксперименты, которые будем проводить, постараюсь показывать студентам.
— Буду ждать.
Чего ты ждёшь, Истина.
Половину работы всё равно делать тебе.
***
Беньямин… или Бенжамин?
Наверное, просто разница в произношении.
Как бы то ни было, тот студент лежал в палате. На вид состояние было вполне приличным, отёк на руке заметно спал.
— Как себя чувствуете?
— Кажется, нормально. Я уже могу немного двигать рукой. Болит, но терпимо.
Я посмотрел на Беньямина.
— С движениями ещё сутки подождите. Пока кость не начала срастаться, лучше лишний раз не проверять её на прочность.
— А шина не нужна?
Не нужна. Внутри уже стоит металлическая пластина. Дополнительная шина крепче кость не сделает.
— Нет. Просто берегите руку: не ударяйте её и не делайте резких движений.
Пациент кивнул.
— А домой уже можно?
— Пока рано. Есть риск инфекции, да и движения кисти придётся восстанавливать.
Судя по выражению лица, понял.
Больница даже по меркам этой эпохи была довольно чистой. Повязки на ране меняли ежедневно, а иногда несколько раз за сутки.
— Хорошо.
— Вопросы есть?
— Рука немного болит.
— Ну… неудивительно. Мы её разрезали и прикрутили кость пластиной. Было бы странно, если бы совсем не болело.
Беньямин посмотрел на меня так, будто впервые встретил человека, которому нельзя доверять пациентов. Да, пожалуй, сформулировал неудачно. Я прикинул, как лучше спросить.
— Оцените боль по шкале от нуля до десяти. Ноль — не болит совсем, десять — самая сильная боль, какую можете представить.
— Э-э… три?
Способ кажется примитивным, но обычная числовая шкала — один из самых простых и полезных способов оценить боль.
Три балла — не так много.
Но стоит помнить: в норме боль должна быть нулевой. Даже единица, которая кажется пустяком, иногда не даёт человеку спать.
Пока хватит парацетамола.
— Раз боль умеренная, дадим парацетамол. Это лёгкое обезболивающее, должно немного уменьшить послеоперационную боль.
То есть обычный «Тайленол», если говорить торговым названием.
Я повернулся к Истине и передал ей флакон.
— Давай ему по три таблетки в день.
— До еды или после?
Без разницы.
— После еды.
Истина кивнула.
— Температура у него была?
— Нет.
Но может появиться. Отменять парацетамол из-за этого точно не стоит. И воспаление вокруг раны тоже нужно держать под контролем.
— Следи внимательно. Если отёк снова сильно увеличится, швы могут разойтись, а ткани — начать отмирать. Поэтому и даём препарат, который поможет уменьшить воспаление и боль.
— Поняла.
Я задумался ещё раз.
Нужен ли профилактический антибиотик?
Операцию мы делали в помещении без нормальной системы вентиляции с положительным давлением. В рану вполне могла попасть пыль.
Я снова повернулся к пациенту.
— Во время операции в рану могли попасть загрязнения. Поэтому введём цефазолин, чтобы снизить риск бактериальной инфекции.
Если подумать, профилактический антибиотик лучше было бы дать до операции. Но раз это профилактика, а не обязательный этап лечения, ещё не всё потеряно.
— А это что?
— Антибиотик для профилактики инфекции. Проще говоря, он снизит вероятность того, что рана начнёт гнить.
Пациент кивнул.
Только сейчас я подумал, как это выглядит со стороны: я просто достаю лекарства буквально из воздуха.
Я выпустил пузырёк воздуха из шприца с цефазолином.
— Сейчас будет укол. Два грамма цефазолина. Может быть немного больно.
Я ввёл препарат в здоровую руку. После этого риск инфекции должен стать совсем небольшим.
Беньямин поморщился. Колпачок на иглу — и обратно в карман. Почти закончили.
— Пальцы на пострадавшей руке все двигаются?
— Да. Только если шевелю ими, рука всё ещё побаливает.
Я сравнил обе кисти. На оперированной стороне все пять пальцев двигались нормально.
Что ещё я не проверил?
А.
Рабдомиолиз.
Он мог развиться как осложнение компартмент-синдрома.
— Цвет мочи не менялся?
— Нет. А почему должен был?
Пришлось подумать, как объяснить.
— При сильном повреждении мышц может развиться рабдомиолиз: разрушенные мышечные клетки выделяют вещества, которые вредят почкам. Один из признаков — изменение цвета мочи.
— Я ничего не понял.
Истина смотрела на меня примерно так же.
Ладно. Нужна версия проще.
Даже в прошлой жизни я не любил выкидывать важные детали только ради того, чтобы объяснение стало короче. Если пациент или родственник не понял, можно ведь объяснить ещё раз.
Но как сказать это совсем просто?
— Если мышца сильно повреждена, продукты её разрушения могут попасть в кровь и мочу. У вас цвет мочи обычный — это хороший признак.
Жаль.
Если бы здесь можно было сделать анализ крови, мы бы увидели показатели распада мышц, функцию почек и признаки инфекции обычными цифрами.
— И ещё одно. В самих пальцах нет мышц, которые ими двигают. Основные мышцы находятся в предплечье и тянут пальцы сухожилиями. Поэтому даже от одного движения пальцами может болеть место операции.
— Понятно.
— Вот смотрите.
Я показал ему сухожилия на внутренней стороне запястья. Истина тоже склонила голову набок.
— Они идут от кончиков пальцев к мышцам предплечья. А операция была примерно здесь. Поэтому двигаете пальцем — и тянет ткани возле повреждённого участка.
Беньямин кивнул.
Этого должно быть достаточно. Ничего особенно сложного.
— Тогда я пойду. Хорошо, что восстановление идёт нормально.
Студент на кровати кивнул. Истина вышла из палаты следом за мной.
***
Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»
Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta
Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta