Минт смотрела на меня снизу вверх, и глаза у неё заметно блестели. Давно я не видел такого выражения. После того как мы уехали из дворца — вообще впервые. Если подумать, её даже немного жаль. Друзей почти нет, скучает постоянно. Хотя не уверен, что идти в кафе с профессором лучше, чем одной.
Как бы то ни было, я вышел из лаборатории вместе с ней. Кафе Академии. Честно говоря, сам я сюда почти не заходил. Обычно у меня нет времени сидеть здесь без дела. Чаще прошу Истину принести что-нибудь по дороге. Оказалось, людей не так много. Просто тихое место. Несколько прохожих всё-таки косились на Минт, но ей было всё равно.
— Ваше высочество, может, сядете напротив, а не рядом…
— Не хочу.
Мы добрались до столика, и Минт вместо места напротив устроилась рядом со мной. Впрочем, с другой стороны пришлось бы сидеть лицом к солнцу. Лицо у неё немного смягчилось, но в остальном она выглядела как обычно. Кожа почти такая же белая, как жёсткий воротник рубашки. Галстук перекошен, потому что никто не решается сказать принцессе, что он криво завязан. Волосы аккуратно собраны.
По слухам — первая красавица империи. Я снова перебрал память в поисках кого-нибудь красивее Минт. Наверняка где-то есть. Она спокойно пила кофе. Я пытался придумать тему разговора, а Минт почему-то смотрела куда-то вдаль.
— У вас галстук криво завязан.
— Не мешай. Мне так нравится.
Вот ведь.
— Хорошо здесь. Напоминает старые времена.
— Старые?
— Когда мы ещё были во дворце.
Неожиданно. Большая часть дворцовых воспоминаний Минт должна быть связана с болезнью, одиночеством и вечным сидением в комнате. Почему она вспоминает это как что-то хорошее? Наверное, прошлое само собой становится красивее. Так тоже бывает.
— Понятно.
— Несколько экзаменов уже закончились. Сейчас у меня свободнее.
— Можно спросить? Вы детство вообще вспоминаете хорошо?
— Детство? С чего вдруг?
— Вы сказали, что приятно вспомнить прошлое.
— При чём здесь детство? Я говорю о времени после твоего появления, когда ты лечил мои лёгкие.
— А.
Я немного подумал.
— Мне кажется, вам полезно учиться разговаривать с людьми.
— Что?
— Из-за болезни вы наверняка многое в детстве и юности просто не успели получить. Какие-то обычные вещи, которые другие осваивают сами собой.
Минт посмотрела с недоверием.
— Например, общение с людьми. Начать никогда не поздно. Желающих дружить с вами точно хватает, и вряд ли кто-то в Академии осмелится обращаться с вами плохо.
— Бестактный идиот.
Минт покосилась на меня. Я ведь пытаюсь сказать что-то хорошее.
— Можете начать хотя бы со мной. Вам действительно не помешает немного потренироваться разговаривать с людьми по-человечески.
— Смотрите-ка. Нашёлся один человек, который как раз не боится обращаться со мной как попало.
Минт рассмеялась. Всё-таки юная принцесса.
— Пора возвращаться.
— Точно. Ты ведь занят.
И правда пора. Я первым поднялся. Минт несколько секунд смотрела на меня, потом протянула руку.
— Подними.
Не понимаю, зачем это ей. Но устраивать спор не хотелось. В конце концов, формально она действительно стоит выше меня. Сказали — делай. Я помог Минт подняться. Она слегка качнулась и через мгновение уже твёрдо стояла на ногах.
— Тогда увидимся ещё?
Я кивнул.
***
Теперь нужно написать статью. Причём такую, которая снова пойдёт в лоб против общепринятой научной картины. В логике и экспериментах не должно быть ни одной очевидной дыры. Доказательств у нас несколько. Во-первых, капилляры легко увидеть под микроскопом в тонком срезе печени. Во-вторых, из сердца при одном хорошем сжатии выходит около одной-двух десятых литра жидкости.
Для начала хватит. Если всё получится, работу можно будет представить на летней конференции. А если повезёт — опубликуют и раньше.
— Кстати, профессор.
— Что?
— Помните, как в прошлый раз профессора стащили рукопись ещё на перекрёстной проверке, заявились прямо на ваше занятие и потребовали всё им объяснить?
Было. У взрослых учёных иногда характер ничуть не лучше детского. Покажи что-нибудь новое — сбегутся толпой и начнут спорить, кому первому трогать. Крофелтер, например.
— И?
— Может, не ждать конференции? Отправьте статью на перекрёстную проверку, а потом сразу соберите всех желающих и выступите отдельно. Так, по-моему, будет проще всем.
Я немного подумал. Звучит разумно.
— Хорошо. Так и сделаем.
Кому интересно — придёт. Если уж они способны достать рукопись на проверке и занять мою аудиторию, то на прямое приглашение точно явятся.
***
Если что-то можно сделать сразу, лучше сделать сразу. Почему? Потому что жизнь вообще состоит из выборов. В мире полно вещей, которые невозможно сделать даже при желании. Если уж идея выполнима — нечего откладывать. Я отправил статью о кровообращении в журнал, забронировал большую аудиторию и разослал приглашения тем профессорам, которые в прошлый раз захватили моё занятие.
— Начнём.
Ещё до первой фразы зал гудел. Самих профессоров пришло не так много. Большинство прислали аспирантов.
— Несколько дней назад ко мне поступил пациент с разрывом внутреннего органа. Нужно было понять, сколько крови он потерял и сохраняется ли у него нормальное давление. И выяснилось, что подходящего способа у нас почти нет.
По аудитории прошёл одобрительный шум. Целителям такая картина знакома. Человек теряет кровь и умирает.
— Поэтому начнём с самого основания. Что вообще такое кровь? Откуда она берётся и куда девается? С древности существовало несколько теорий.
Я осмотрел зал.
— Если сразу сказать вывод: кровь выходит из сердца, проходит по телу, немного меняет состав и возвращается обратно. За один-два круга она не создаётся заново и не уничтожается.
— Простите?
Аудитория загудела. Знакомая реакция. Когда говоришь нечто против мнения большинства, люди сразу начинают искать ошибку. На первом ряду поднял руку молодой аспирант. Имени не знаю. И кого он представляет — тоже.
— У вас есть доказательства?
Есть.
— Начну с самого сильного. Как думаете, сколько крови помещается в сердце?
Никто не ответил. Я достал из-под кафедры стеклянную банку. В ней плавало человеческое сердце. Я вынул его из спирта и крепко сжал. На пол вылилось примерно полстакана жидкости.
— Только что вы сами увидели: за одно сокращение сердце способно выбросить примерно одну десятую литра. При нагрузке пульс легко поднимается выше ста пятидесяти ударов в минуту.
Минутный объём крови при тяжёлой работе может превышать пятнадцать литров. Отсюда простой вопрос.
— Подумайте. Во всём человеческом теле всего около трёх литров крови. Неужели каждые десять секунд весь этот объём полностью создаётся и тут же расходуется?
Теперь выражения стали интереснее. Половина выглядела растерянной. Половина — скучающей. Наверняка я не первый, кто заметил эту проблему. Просто до сих пор никто не предложил убедительного решения, и вопрос так и оставался странной дырой в старой теории. Энн снова подняла руку. Я жестом разрешил.
— Профессор Астрикс. Откуда мы знаем, что сжатие мёртвого сердца рукой действительно соответствует тому, как сердце работает внутри живого тела?
Я кивнул.
— Энн. Вы когда-нибудь вскрывали живую мышь и наблюдали её сердце?
— Нет.
— Попробуйте. Увидите собственными глазами, как сокращается сердце живого млекопитающего.
Разумеется, внутри тела сердце тоже сжимается и выбрасывает кровь. Энн с непростым выражением села обратно.
— Ещё вопросы?
Поднялось сразу несколько рук.
— Даже если вы правы, по телу нет пути, по которому кровь могла бы двигаться с такой скоростью.
— Если кровь не расходуется, она всё равно должна где-то образовываться.
— Если ткани не поглощают кровь, откуда они получают питание?
Прекрасно. Вопросов много. Мне нравится.
***
Остальные вопросы потом. Первый я когда-то сам задавал на первых курсах. Почему в артериях давление измеряется трёхзначными числами, а в венах — иногда единицами? Вот настоящая проблема. Если артерии и вены образуют одну непрерывную систему, почему их свойства настолько различаются? Даже цвет крови отличается.
Многие ошибочные исторические теории возникли именно из-за этих наблюдений.
— Можете уточнить?
— Вы утверждаете, что кровь не поглощается периферическими тканями. Но разве наблюдения не показывают обратное?
— Она возвращается. По венам.
— Тогда какая структура соединяет артерии и вены?
Капилляры.
— То есть, если я правильно понимаю, нынешняя позиция большинства такова: артерии и вены различаются по свойствам, а прямого соединяющего сосуда никто не наблюдал?
Несколько человек кивнули.
— Тогда отвечу сразу. Артерии и вены соединяются тончайшими сосудами, проходящими через периферические ткани и органы. Они называются капиллярами.
На этот раз поднялся уже профессор. Профессор Браун. На факультете его считали одним из главных сторонников традиционной школы. Микробную теорию он тоже встречал крайне враждебно.
— Разве вы снова не выходите за пределы опровержимой науки? Теперь, чтобы ваша теория работала, приходится вводить ещё и невидимые сосуды.
Формально звучит логично. Только что мне делать, если эти «невидимые» сосуды существуют на самом деле? Хорошо хоть мы уже сумели их увидеть.
***
Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»
Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta
Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta