Доминик стоял перед нами с серебряным клинком в руке. Остриё было направлено прямо на нас, а сам он держался так спокойно, будто вышел не убивать, а приветствовать гостей. От одного его вида у меня задрожали колени. Я ясно понимал: если мы немедленно не уйдём, кто-нибудь здесь умрёт.
— Не ожидал, что ты знаешь об этом, Акира, — произнёс Доминик, лениво покачивая мечом из стороны в сторону. — Похоже, прежние хозяева учили тебя не зря.
— Кадзуки-сама, нам нужно уходить. Сейчас же, — сказала Акира, не сводя с него глаз.
— Зачем так торопиться? Вы едва пришли. Хотя бы дождитесь главного блюда. — Улыбка Доминика стала шире и безумнее. — Я ещё не успел повеселиться.
— Врассыпную! — крикнул я.
Мы бросились в разные стороны, и в тот же миг Доминик оказался там, где только что стояли мы. Его клинок вошёл в пол. Камень треснул, плиты начали крошиться и проваливаться. Я не понимал, откуда это взялось, но впервые успевал замечать его движения хотя бы за мгновение до удара.
Пол под ногами разваливался. Я оттолкнулся от обломка и взмыл вверх, спасаясь от падения, потом быстро огляделся. Доминика нигде не было.
— Я сильно тебя недооценил, Кадзуки-кун. Прошу прощения.
Голос раздался за спиной.
Я развернулся в воздухе. Доминик парил совсем рядом и уже наносил удар. Серебряное остриё летело мне в грудь. Я успел выхватить катану и подставить клинок.
— Впечатляет, — заметил он.
Мечи столкнулись. На долю секунды мне удалось сдержать удар, но пальцы тут же разжались под чудовищным давлением. Клинок Доминика скользнул мимо моей катаны и вошёл в плечо.
*А-а-а!*
Боль была невыносимой. Серебро не просто разорвало плоть — оно жгло так, словно к телу прижали раскалённый прут. На лице Доминика появилось откровенное удовольствие. Сука, он наслаждался каждой секундой.
Я подтянул ноги и изо всех сил ударил его в живот. От толчка меня отбросило от Доминика, клинок выскользнул из плеча, и я камнем полетел вниз. Земля приближалась слишком быстро. Оставалось лишь сгруппироваться и надеяться, что тело выдержит.
*БАБАХ!*
Я рухнул спиной на каменный пол и выбил из него целую воронку. В воздух поднялось облако пыли. От удара мозг словно швырнуло о стенки черепа, всё тело вспыхнуло болью. Наверняка я сломал несколько костей.
— Братик! — закричала Юна.
Сквозь мутную пелену я увидел, как она подбежала и подняла меня. По её щекам текли слёзы, губы дрожали.
— Братик... Братик, ты меня слышишь? Ты жив?
Я закашлялся кровью. Тело уже начинало восстанавливаться, зрение понемногу прояснялось. Я поднял руку и стёр слёзы с её щеки.
— Не бойся... Я в порядке.
Говорить было больно. Я посмотрел поверх её плеча и увидел в темноте два ярко-красных глаза. Схватив Юну за затылок, я резко пригнул её. Серебряный клинок свистнул у неё над головой.
Перед нами возникла Акира. Мир дёрнулся, и вместо высокого церковного свода я увидел ночное небо, усыпанное звёздами.
Когда сознание окончательно вернулось, я сел. Рядом неподвижно сидела Юна, будто ещё не понимала, что произошло. Акира лежала чуть дальше.
— Акира!
Я пополз к ней. Она до крови закусила язык, лишь бы не закричать. Левой руки не было; из обрубка хлестала кровь, а края раны дымились и чернели от серебра.
Я схватил катану и полоснул себя по запястью. Запястье тут же обожгло болью, но сейчас мне было плевать. Я поднёс руку к губам Акиры, однако она отвернулась.
— Что ты делаешь? Пей.
Она мотнула головой.
— Акира, выпей мою кровь.
Она снова отказалась.
— Это приказ.
Впервые она не подчинилась даже после этих слов. Я понимал, почему она отказывается, но времени на её принципы не осталось. Такая рана не убивала вампира сразу, зато причиняла адскую боль. После одного прокола серебряным мечом я едва соображал; страшно было представить, что чувствовала она.
Я сжал кулак, и кровь потекла сильнее. Несколько капель попали Акире на губы. Второй рукой я попытался разжать ей челюсти, но она сопротивлялась из последних сил и отталкивала моё запястье. Моей силы не хватало. Я посмотрел на Юну, и та без слов поняла меня: прижала Акиру к земле и удержала.
— Кадзуки-сама, пожалуйста, прекратите! — простонала Акира. — Я не могу пить вашу кровь. Я не должна!
— Мне плевать, что ты должна! Тебе больно, чёрт возьми, так что пей!
Она открыла рот, чтобы возразить, и кровь попала ей на язык. Глаза Акиры вспыхнули красным. Тело уже требовало крови, хотя разум всё ещё сопротивлялся.
Я прижал запястье к её губам. Она ещё мгновение боролась с собой, а потом впилась клыками в мою руку. От резкой боли потемнело в глазах, но я не издал ни звука. Кивком велел Юне отпустить её.
Акира обхватила мою руку и начала пить жадно, почти яростно. При укусе Ай обычно впрыскивала вместе со слюной вещество, которое притупляло боль. Акира сейчас не думала ни о чём, кроме крови, поэтому каждый глоток отдавался во всём теле. Я схватился за ножны и стиснул их так, что побелели пальцы.
Её рука начала отрастать прямо на глазах. Через несколько секунд восстановилось предплечье, а вскоре появилась и кисть — до самых пальцев. Я закрыл глаза и терпел, пока боль наконец не ослабла.
Когда я снова посмотрел на Акиру, она уже перестала пить. Рука восстановилась полностью, а сама Акира держала моё запястье и смотрела в землю. На её лице застыла вина.
Я попытался пошевелиться, но тело больше не слушалось. Слишком много крови ушло на Акиру и на моё собственное исцеление. Сил не осталось. Я повалился на землю, а перед глазами то темнело, то снова прояснялось. Надо мной склонились Юна и Акира. Я выдавил слабую улыбку, чтобы они не испугались ещё сильнее.
Потом тело вдруг стало невесомым, а холодный камень под спиной сменился мягким матрасом. Акира перенесла нас в мою комнату. Я глубоко вдохнул и позволил себе обмякнуть на кровати.
Во мне поднималась ярость. Доминик похитил Ай. Из-за него я долгие годы считал Юну погибшей. Теперь он едва не убил Акиру и отрубил ей руку.
Чья-то холодная ладонь сжала мою руку и прижала её к себе. Я сжал эту ладонь в ответ.
«Поздравляю, Доминик. Благодаря тебе у меня появился список тех, кого я собираюсь убить, и твоё имя в нём первое».
План изменился. Я по-прежнему должен был спасти Ай, но теперь этого было мало. Доминик должен был умереть. И перед смертью я хотел, чтобы он на собственной шкуре испытал всё, чему подвергал других.