Ама ещё несколько минут сидела, прижавшись ко мне. Я гладил её по спине и ждал, пока она успокоится. Наконец она подняла голову и медленно отстранилась. На лице проступило смущение, но сейчас меня это не заботило. Я прислушался: сердце билось ровно, дыхание тоже пришло в норму.
— Полегчало? — спросил я.
Ама кивнула, не поднимая глаз. Я не стал торопить её и продолжил медленно растирать спину. Что бы она ни вспомнила, это напугало её до дрожи.
Чтобы не давить взглядом, я уставился в стену. Возможно, нам стоило снять номер в гостинице, а не устраивать этот разговор здесь. Ама сама решила открыться мне, но я всё равно сомневался, что выбрала подходящего слушателя. Я понимал, что с ней случилось нечто ужасное, однако внутри почти ничего не чувствовал. Будто все чувства ушли на тревогу за Ай, а для чужой боли осталось только вежливое сочувствие.
Я редко утешал людей и действовал наугад. Ама много раз помогала мне, и я искренне хотел хоть раз поддержать её в ответ. И всё же сильнее всего мне хотелось, чтобы скорее стемнело и можно было отправиться за Ай. Эта мысль не отпускала ни на секунду.
— Зря я всё это на тебя вывалила, — тихо сказала Ама и вытерла слёзы. — Нельзя было нагружать этим Кадзу-тян. Прости. Просто я...
— Ама, каждому нужен человек, с которым можно говорить откровенно. Если слишком долго держать всё в себе, тебя однажды просто разорвёт изнутри. Поэтому не извиняйся. Раз ты можешь рассказать это мне, рассказывай.
Я старался подобрать самые бережные слова.
— Не знаю, уместно ли спрашивать, но ты ведь не закончила. Хочешь продолжить?
— Хочу. Дальше уже не страшно, а зло берёт, — сказала она. — Когда родители узнали, что произошло, они отказались от Тома. Просто выгнали его из дома. А меня вдруг начали хвалить: мол, первый эксперимент получился удачнее второго. Первым экспериментом была я, вторым — Том. Я не выдержала и ушла. Тогда я могла разнести всё вокруг, но понимала, что против родителей у меня нет шансов. Охотники S-ранга кажутся тебе чудовищами? Так вот, мои родители охотились на таких чудовищ.
— Поэтому ты бросила охоту на вампиров?
Ама кивнула.
— Да. Теперь я работаю врачом в медицинском центре VEO и лечу раненых. Но главная причина, по которой я там осталась, — исследования. Я хочу найти способ повернуть обращение вспять и снова сделать вампира человеком. Том после случившегося возненавидел самого себя. Я осталась его единственной семьёй, а он всё равно избегал меня, потому что боялся однажды вцепиться мне в горло. Тогда я придумала единственное решение: погрузила его в криогенный сон. Его тело живо и сохранно, а сознание спит. Так он хотя бы не мучается. Я не смогла убить Тома, хотя он просил меня об этом много раз. Это было всё, что я могла для него сделать.
Она посмотрела на меня, положила ладонь мне на голову и взъерошила волосы. Я не стал мешать.
— Знаешь, Кадзу-тян, ты во многом напоминаешь мне Тома. Я не могу толком объяснить, но отношусь к тебе почти так же, как к нему.
— Только не говори, что у тебя братский комплекс.
— Нет у меня никакого комплекса, — фыркнула Ама. — Я просто слишком опекала Тома. А со всеми остальными веду себя несерьёзно и всё свожу к шутке, если дело не касается работы или брата. Так проще не привязываться. Стоит подпустить человека близко, и я снова могу его потерять. Правда, с Кадзу-тян этот план уже летит к чёрту. Ты становишься мне слишком дорог.
— И что в этом плохого?
Я встал и обошёл кресло, чтобы оказаться перед ней.
— Я не из тех, кто предаёт или пользуется чужой слабостью. Умирать тоже не планирую. До смерти мне ещё столько всего надо сделать. Правда, ты можешь этого не увидеть, потому что родилась... заметно раньше меня.
— Как изящно ты назвал меня старухой, — недовольно заметила Ама.
Она вздохнула и поднялась.
— Ладно. В последний раз попробую кому-нибудь поверить. Только не вздумай помереть, Кадзу-тян.
— Неужели это единственное, что может пойти не так?
Ама ткнула меня пальцем в лоб.
— В ближайшее время — да. Ты ведь собрался на задание, где тебя запросто могут убить.
Я невесело усмехнулся.
— Постой, ты наверняка голоден. Я прекрасно готовлю немецкие блюда. Хочешь попробовать?
— Ты и это умеешь?
— Natürlich kann ich das.
Она сказала это по-немецки, во всяком случае, я так решил.
— По-японски, пожалуйста.
Ама нахмурилась.
— Почему по-японски? Мы с самого начала говорим по-английски. Все вокруг тоже говорят по-английски. С чего ты вдруг...
— Ама, я понимаю, что ты хочешь спросить, но четвёртую стену лучше не ломать.
Я почти успел её остановить. Почти. По сценарию замечать, на каком языке мы говорим, вообще не полагалось. Впрочем, теперь четвёртую стену уже проломил я сам.
— Немецкая еда подойдёт, — быстро сказал я.
Ама удовлетворённо кивнула и вышла. Я снова опустился в кресло, запрокинул голову и тяжело выдохнул. Тренировка выжала меня досуха, а усталость навалилась только сейчас. Живот громко заурчал, и я машинально положил на него ладонь.
— Видимо, у каждого в VEO свои причины, — пробормотал я.
Добровольно охотиться на вампиров решится не каждый. Я привык думать, что для этого нужно либо обострённое чувство справедливости, либо лютая ненависть к вампирам. Но история Амы не укладывалась ни в одну из этих простых схем. Моя, пожалуй, тоже.
— Ай...
Я сжал кулак и попытался удержать себя в руках. Стоило представить, что с ней сейчас делают, как внутри всё закипало. После услышанного в тот день воображение само дорисовывало худшее. Как же я, блядь, хотел добраться до Доминика и собственными руками разорвать этого ублюдка.
— Ты пока не способен убить его один, — напомнил Итан.
Как ни стыдно было это признавать, он говорил правду. Доминик всё ещё превосходил меня во всём, а внятного плана у меня не было. Скорее всего, им займутся охотники S-ранга, а я тем временем найду Ай и выведу её оттуда. Это выглядело самым безопасным вариантом. Разумеется, Доминик наверняка предвидел его и приготовил какую-нибудь новую мерзость.
Но я не имел права забывать о главном. Я шёл туда не ради мести, а ради Ай. Сначала нужно спасти её, а уже потом думать о Доминике. На настоящем задании одной ошибки хватит, чтобы погибнуть самому и погубить остальных.
— Пора заканчивать с этим дерьмом, — сказал я и заставил себя успокоиться.
К началу операции я должен был думать ясно.