[Поскольку вы достигли финальной развилки, все негативные статусы сняты. Состояние полностью восстановлено.]
И в тот самый миг, когда я окончательно уверился, что игра пылает ко мне лютой ненавистью, всплыло спасительное, исцеляющее сообщение.
«Восстановление всех параметров» — это было куда выше обычного исцеления.
Такой эффект превосходил даже великое благословение святой, отдавшей ради исцеления последние капли божественной силы.
«И всё же руки не изменились».
Несмотря на то что всё тело вернулось в идеальное, пиковое состояние, руки остались прежними.
Омертвевшая кожа и уродливые бугры плоти — система сочла это моим исходным, естественным состоянием.
«Значит, исправить это пока нельзя».
Мои руки больше не болели.
Система сочла их такой же врождённой частью тела, как и всё остальное, а значит, они функционировали нормально.
«Ладно, размышлять об этом сейчас бесполезно».
Я отбросил лишние мысли и быстрым шагом покинул библиотеку.
Каран наверняка уже направился к полям сражений.
А значит, среди оставшихся в замке солдат вряд ли найдётся хоть кто-то, способный сравниться со мной в силе.
Топ-топ-топ.
Я нёсся вперёд во весь опор, и перед глазами открывалась жуткая картина: в коридорах то и дело попадались изувеченные тела.
Смит висел на стене, безжизненно обмякнув, переломанный и неспособный пошевелиться; на полу стонали другие гвардейцы.
Ещё недавно мы вместе тренировались на плацу, а теперь они балансировали на грани жизни и смерти.
«Всё это произошло из-за того, что я принял чёрную ману».
Стоило мне добраться до поворотной точки, как сюжет беспощадно перелистнул страницу на следующую главу.
Иными словами, избежать этой развязки было невозможно с самого начала.
Не войди я в библиотеку, продолжи я тренироваться как ни в чём не бывало — воля королевства так и осталась бы непереданной.
И тогда среди умирающих в этих коридорах вполне мог оказаться и я.
Бах!
Собрав мысли в кулак, я рванул к королевскому кабинету и, едва ощутив присутствие за дверью, распахнул её пинком.
Времени на соблюдение придворного этикета попросту не оставалось.
Однако, в отличие от меня, сходившего с ума от спешки, государь был поразительно спокоен.
Страна рушилась на глазах, а его костлявая рука всё так же методично опускала печати на государственные бумаги.
— Судя по всему, ты принял нашу волю.
— …Да, ваше величество.
При виде этой невозмутимости моё бешено колотящееся сердце вдруг сбавило темп, а голова мгновенно прояснилась.
— Не тревожься. Я знаю всё, о чём ты хочешь сказать.
«Знает?» И о предательстве Карана, и о том кошмаре, что творится за стенами дворца?
Даже зная об измене, он оставил всё как есть? Постичь логику этого монарха я был не в силах.
Король окинул меня цепким взглядом запавших глаз, будто прочитав всё по лицу.
— Насколько хорошо ты подчинил чёрную ману?
В его взгляде читалось нечто похожее на интерес наставника, проверяющего, насколько ученик справился с домашним заданием.
Он задал вопрос, даже не оторвав руки от государственной печати.
— Пока… не могу управлять ею свободно.
Я не собирался нагло лгать, будто овладел ею в совершенстве.
Врать в лицо этому человеку не имело смысла — говорить следовало только голую правду.
Пусть он был всего лишь призраком прошлого, которому суждено исчезнуть вместе с эпохой, мне отчего-то захотелось проявить к нему искреннее уважение.
— И всё же ты запечатал её прямо у самого сердца. Отличная работа. Ты отыскал верный путь, даже когда Каран бросил тебя на произвол судьбы.
Король, знавший даже о предательстве командира, удовлетворённо улыбнулся.
Его рука, похожая на обтянутые пергаментом кости, указала на мою грудь.
Сам правитель напоминал сухой осенний лист, готовый рассыпаться в прах от малейшего дуновения ветра.
Однако вопреки дряхлому телу, государь источал несгибаемую волю исполинского древа, не склоняющегося даже перед свирепым ураганом.
— Поначалу даже не пытайся подчинить её. Позволь ей течь, непрерывно выводи излишки наружу. Стоит ей соприкоснуться с твоей маной, как она тут же попытается перекрасить всё в свой цвет.
Проще говоря, это было похоже на наполнение бездонного кувшина.
Нальёшь слишком много — разорвёт изнутри.
Если же сбрасывать излишки прежде, чем они успеют натворить бед, ты сможешь использовать чистую разрушительную мощь чёрной маны без вреда для себя.
— А когда привыкнешь к её нраву — запри её в теле. По сути, в обращении с чёрной маной есть лишь эти две грани.
Услышав это, я наконец осознал, почему низшие маджины превращаются в безумных тварей.
Им следовало выпускать избыток энергии, но они упивались её обманчивым могуществом, копили её внутри и в итоге окончательно сходили с ума.
«А высшие маджины умеют контролировать этот поток, сжимая и концентрируя чёрную ману…»
Я неожиданно докопался до фундаментальной истины этого мира, но времени для потрясений не было.
Пусть королевству Репента суждено пасть и кануть в Лету, короля следовало эвакуировать любой ценой.
Если исход этой сюжетной арки способен изменить будущее, спасение монарха принесёт мне колоссальную выгоду.
— Я никуда не уйду, так что выбрось эти мысли из головы.
Словно прочитав все мои расчёты, король мягко улыбнулся и медленно поднялся из-за массивного стола.
Он походил на высохшее чучело, скрипящее суставами при каждом шаге.
И всё же аура несгибаемого исполина, исходившая от него, заставляла забыть о немощи его плоти.
— Пройдёмся до тренировочного зала.
— …Да, ваше величество.
Я подумал, что даже эта прогулка может быть частью великого сценария.
Когда система приказывает готовиться к погибели, простой игрок в одиночку мало что может предпринять.
Но рядом с королём расклад менялся.
Оказаться подле верховного правителя в час падения его державы было редчайшей сюжетной привилегией.
— Как думаешь, почему Каран предал нас?
Топ-топ.
Проходя по коридорам, король опускал ладонь на каждого встречного раненого, лежавшего на каменных плитах.
От простого прикосновения его иссохшей руки лица умирающих воинов светлели, а гримасы муки сменялись умиротворением.
— Не потому ли, что он просто хотел жить?
Слишком банальный ответ?
— Нет.
Слишком банальный.
Король взглянул на меня так, словно великодушно давал нерадивому ученику ещё одну попытку.
Но других версий у меня не нашлось, и я благоразумно промолчал.
«В самом деле, если держава обречена, разве сильнейший рыцарь со времён основания Репенты не попытался бы спастись?..»
И всё же мысль о банальной трусости не вязалась с образом Карана.
Ведь он до самого конца отчаянно исполнял монарший приказ, передавая мне тайны своей силы.
Не мог воин такого масштаба предать родину из жалкой боязни смерти.
Монарх, словно читая мои сомнения, толкнул тяжёлые створки тренировочного зала и негромко произнёс:
— Что ты думаешь о рыцаре, познавшем любовь?
— …Прошу прощения?
От столь неожиданного поворота темы я опешил.
Король тихо усмехнулся, глядя на моё ошеломлённое лицо:
— Выслушай то, что я скажу. Каран…
С каждым новым словом, срывавшимся с уст государя, моё изумление росло.
История, которой не должно было случиться, разворачивалась передо мной во всех трагических красках.
Каран был образцом благородного рыцаря.
Он родился выдающимся, и судьба уготовила ему великое будущее.
Сын древнего аристократического рода, он рос в идеальных условиях для шлифовки своего божественного дара.
Там, где другие взмахивали клинком сотни раз, ему хватало одного движения, чтобы постичь глубинную суть удара; его врождённая физическая мощь превосходила силу тех, кто изнурял себя годами тренировок.
Он не ведал лени, обладал феноменальным упорством и развивался с невероятной скоростью.
Пока сверстники предавались праздности, Каран до седьмого пота оттачивал боевые искусства, честно и строго закаляя своё тело.
Каран был несгибаемым дубом.
Он не склонялся перед несправедливостью и вступался за правое дело яростнее кого бы то ни было.
Окружающие в один голос твердили, что его дух чист и тверд, подобно разуму мудреца, чуждого мирским искушениям.
Он презирал пустые забавы и не прикасался к хмельному зелью — безупречный паладин без единого изъяна.
Пожалуй, он воплощал в себе идеальный образ рыцарства, который люди рисовали в благочестивых легендах, и все безоговорочно признавали это величие.
«Он поистине великолепен… На днях он в одиночку выкосил целую орду маджинов».
«Среди них были и высшие твари, но он… Как и ожидалось от нашего генерала…»
Маджины культа и воины Репенты одинаково владели чёрной маной.
Но эти две силы никогда не могли смешаться: они вели войну на истребление, и каждый раз победа оставалась за той стороной, где сражался Каран.
Он стал живым воплощением триумфа и знаменем непокорного королевства, доказательством того, что Репента никогда не откажется от своего наследия.
Люди слепо верили, что этот стальной клинок никогда не сломается.
Они взвалили на плечи Карана непосильный груз всех своих надежд.
«Каран, умоляем, спаси нас…»
Чужие ожидания были тяжелы, как свинцовые плиты, и любого другого раздавили бы без следа, но Каран нёс этот крест молча, не выказывая ни тени слабости.
Он стал волей Репенты.
Он превратился в луч надежды для гибнущей нации, став единственным бастионом против нашествия маджинов.
— Так вот ты какой, Каран?
— …
— Молчишь? Какая жалость. А я так хотела поболтать.
Так случилось и в тот роковой день.
Услышав о прорыве скверны, Каран повёл элитную гвардию к границе.
Но перед его глазами предстала кошмарная сцена: цвет воинства Репенты корчился на растерзанной земле в предсмертных судорогах.
Каран сорвал из-за спины двуручный меч и наставил лезвие на предводительницу тварей.
— Ты нем как рыба, но стоит открыться бреши, как твои глаза вспыхивают жаждой убийства… В тебе и впрямь пылает воля Репенты.
— Твой мерзкий язык не смеет осквернять это имя.
Слова были излишни.
Каран вложил всю свою душу и ярость в клинок, стремясь стереть чудовище с лица земли.
— Ах, какая досада, победитель так и не определился… Моё время на исходе, а я ведь только вошла во вкус… Жаль.
После затяжного, свирепого поединка, где чаша весов ни разу не качнулась, женщина-маджин отступила первой.
Назвав себя Юи, она кокетливо помахала ему ладошкой, улыбнулась и растаяла во тьме.
Тук-тук.
И в ту же секунду сердце Карана сделало странный, незнакомый толчок.
«Что это?..»
Сначала он не придал этому значения, но чем чаще они сходились на полях сражений, тем отчетливее он понимал природу этого пугающего чувства.
«Немыслимо».
Каран не мог признаться даже самому себе, что испытывает тёплые чувства к маджину. К Юи.
Куда подевалась его хвалёная стальная стойкость? Как мог он увлечься врагом?
Не просто врагом — абсолютным воплощением зла, явившимся осквернить его родину и перебившим его боевых товарищей!
Любовь к этой твари? Безумие! Каран поклялся немедленно оборвать её жизнь.
«Я пойду один».
Брать с собой солдат означало лишь множить бессмысленные жертвы.
Каран дал себе зарок покончить со всем раз и навсегда, встретив Юи в одиночку.
— В этот раз ты пришёл один?
«Я так и знала. Я ждала тебя одного».
В тот день, когда Каран решил хладнокровно убить Юи…
Ведомая тем же немым предчувствием, она беззаботно ждала его среди руин.
Облачённая в свой привычный, вызывающе облегающий наряд, Юи шагнула навстречу паладину без малейшей тени страха или настороженности.
«Я смогу разрубить её. Должен разрубить. Я убью её прямо сейчас».
Сокращая расстояние, Каран твердил себе, что обязан немедленно обрушить верный клинок на её хрупкую шею.
Однако…
Лязг.
В тот миг, когда Юи мягко опустилась в его объятия, великий меч с глухим звоном выскользнул из его одеревеневших пальцев.
— Я так долго мечтала об этом… Я скучала по тебе.
Каран никогда сознательно не отрекался от мирских страстей.
Он просто не знал их вкуса.
Он не был несгибаемым — он просто не умел сгибаться.
Для него те, кто не стремился к вершинам, были пустотой, а слабые — лишь беззащитными объектами опеки.
Подобно тому как жалость к раненому зверьку никогда не станет взрослой любовью мужчины к женщине…
Каран доселе ни разу не любил.
«…Нет, это безумие. Этого не может быть».
Даже когда разум истошно вопил, что связь с маджином, несущим гибель его королевству, непростительна и греховна…
Его руки не смогли оттолкнуть прижавшуюся к нему Юи.
Каждый раз на поле боя они обменивались ударами на пределе возможностей, разделяя боль и ярость, и в те секунды она признавала в нём равного.
Каран впервые увидел перед собой не хрупкое существо, требующее защиты, а личность.
Равную себе.
И тогда его слепым глазам открылось то, чего он не замечал прежде.
То сладкое томление, что разливалось по жилам от её шёпота на ухо, вовсе не было гневом оскорблённой гордости.
Это было бешеное биение раненого сердца.
— Обними меня крепче, Каран.
Умоляющий стон и тонкие ноги, собственнически обвившие его бёдра.
Ощутив первобытное, неодолимое вожделение, Каран медленно сомкнул объятия на её талии.
В тот роковой миг гибель королевства Репента была окончательно предрешена.