Глава 109. "Заводное сердце".
Яромира, застигнутая врасплох быстрой сменой декораций, сделала несколько нерешительных шагов, приближаясь и отдаляясь от темного силуэта тучного мужчины. Что он такое и как сюда попал?
Вопросы, порождающие еще большие вопросы, словно насекомые начали роиться меж шестерней девушки. Вид же за окном и вовсе обескуражил бывшую корреспондентшу - тучи, но здорового, блекло-серого цвета с темными оттенками грозы, кирпичные строения выверенные по имперским стандартам... Углы и геометрия, помпезность классической готики и щеголеватость кубизма во всех его самых классических проявлениях. Это Империя, сомнений нет, но как она могла из ракетной шахты промышленного городка попасть в... А куда?
— Сэр?
Нет, наверно все же герр, это ведь имперец... Наверно. Как обращать к этому, объятому неровными тенями человеку, черты которого будто растворяются в этом излишнем уюте теплых древесных оттенков?
— Природа твоих страхов мне чрезвычайно понятна, но заверяю тебя - причин для опасений нет. Я не враг тебе, дитя.
Манерность и некая театральщина так и сквозит в каждом движении его губ, скрытых кустистыми пышными усами, в каждой интонации, такой насыщенной и немножко фальшивой. Однако Харитонова снова ощутила укол дежавю своими скромными останками и недавнее происшествие прямо перед аварией всплыло в голове совершенно неуместным образом.
— Это... Вы? Были там?
— Да.
Как честно и прямолинейно, а голос не выдает никаких следов лжи или хоть чего-либо, вызывающем опасение... Это странно.
— Прошу садись, у тебя накопились вопросы и я готов ответить на все, что тревожит твою душу.
— Кто вы?
Боевые системы пришли в движение и искусственные позвонки раздвинулись, разгоняя моторчики и искусственную кровь по шлангам.
— Эрнст Фидельбау. Бизнесмен, нарцисс, инженер.
— Впервые слышу.
Яромира беззвучно расстегнула пуговицы пальто и завела руки за спину, нащупав две рукояти, принимая боевую позицию.
Однако сделать она так ничего и не успела... Эрнст щёлкнул пухлыми пальцами в жёлтой перчатке и...
Зрение девочки в тот же миг потеряло остроту и четкость, тело ощутило тяжесть и лёгкость в тех местах, где ощущать этого не должно, слюна подошла к горлу, а в ушах раздался звон.
Харитонова... Судорожно осмотрелась с удивлением наблюдая... Плоть. Обычную человеческую плоть, пульс, сердцебиение, испарину и поднявшиеся волоски, сопровождаемые "гусиной кожей".
— Ч-что..? Что вы сделали?
— Не страшись, лучше уважь старика и присядь, так нам будет удобнее вести беседу.
Смотря в окно, он жестом пригласил девушку к соседнему креслу, напротив стола, идеально подходящих как для послеобеденного чая, так и для офисной работы. Магия интерьерной иллюзии...
Волна необъяснимых эмоциональных смесей прошлась судорогой по спине девушки и вдохнув аромат дерева и табака, она двигалась к креслу, повинуясь не логике, но... Чему?
— Вешалка по правую руку, тебе будет жарковато.
...
Покорно скинув верхние одежды и расправив два золотых хвостика почти в пол длиною, Харитонова села в мягкое, обитое кожей и тканью кресло, ощутив комфорт всем своим телом... Телом из плоти и крови.
— Герр Фидельбау...
Он остановил ее жестом и выдвинул ящик комода по левую руку от себя.
— Не спеши. Чай или вино? Могу предложить бурбон. Хм... Может хочешь сока?
— Сок? В такое время года?
Ах да... В Империи же нет тех климатических проблем, как в КПСС, если конечно они сейчас в Империи...
— У меня есть бутылочка отличного гранатового сока. Одну секунду...
Со старческим кряхтение невысокий пухляш встал, разливая по бокалам напитки.
— Я закурю, не возражаешь?
— Я... Не знаю. Кажется вы тут хозяин.
— Хозяин? Нет-нет, не думай об этой встрече в таком ключе, дорогая моя. Ты не узница и не жертва.
Странно, но его слова даже успокоили Харитонову, вернув крупицы самоуважения и собранности в пустую, все ещё шокированную, голову.
Эрнст поставил бокал с насыщенной красной жидкостью напротив девушки с резким, чуть кисловатым запахом, сам же ограничился лишь стаканом с большим кубиком льда и резко пахнущей дубовой жидкостью.
Театральщина. Он будто всеми силами показывает, как должен выглядеть человек его, пусть пока неопределенного, но высокого статуса.
— Как я тут оказалась?
— Хм...
Он со скрипом кожи устроился в кресле, отщелкнул кончик толстой сигары специальным ножиком и медленно закурил, смакуя каждый момент и позволяя Яромире его разглядеть получше.
Кабинет наполнил терпкий, въедающийся в кожу запах хорошего табака и алкоголя. Девушка же отпила из своего бокала, будто совсем забыв про приличия и опасения.
И правда сок... Надо же... Яркий букет кислинки, сладости и терпкости, освежающий на корне языка, заставляя его сжиматься, впитывая эту чарующую свежесть.
— Вкусно...
— Ещё и полезно. Тебе нужны витамины, пей, не стесняйся.
Пухляш приставил поближе к себе пепельницу и выдохнул клуб ароматного дыма, растекаясь в кресле как желе. Напротив Яромиры он водрузил широкое блюдо, взятое с соседнего комода.
— Угощайся. Имперские бутерброды это действительно нечто. Ах да, к твоему вопросу...
Он откинул голову, мечтательно разглядывая потолок желтыми радужками без зрачков.
— Это не моя заслуга, если ты волнуешься о скрытых мотивах. Тут... Скажем так, звёзды сошлись.
— Это какие же? На похищение не похоже, но я ведь только что была в ракетной шахте и бараках штрафников.
— Да, тут ты права. Однако ты не учитываешь обстоятельства.
— О чем вы?
— Хм... В КПСС не любят сказочки про волшебство и необъяснимые явления, все крайне консервативно и... Эм...
Он пощелкал пальцами, желая подобрать слово.
— Скучно?
— Лучше т не скажешь. Да, скучно. Девочка моя, ты оказалась в месте, чем-то напоминающем пограничный пункт. Знаешь, как комната между комнатами.
— Не понимаю и слышу впервые. Вы пытаетесь убедить меня в нереальности происходящего?
— О, нет-нет, напротив, все это до такой степени реально, что вся твоя жизнь до этого момента кажется мне лишь мимолётной сонной фантазией. Видишь ли, не меня, ни тебя сейчас тут нет в полной мере, однако и ты и я сейчас тут. Но вот вопрос... Как же так удачно сложились обстоятельства, что и ты и я оказались в этой закулисье?
— И вы знаете ответ. Иначе зачем такая долгая подводка?
Она откусила хрустящий тост с сочной мясной котлеткой на луковом паштете.
— Ты меня подловила. Обожаю представления, но ты права, стоит научиться говорить открыто. Кхм... Видишь ли, в случившемся на теплостанции виноват не только лишь несчастный случай. Ошибка на производстве лишь следствие, но не причина.
— Я видела иконы. Это как-то связано?
Почему она вообще так спокойно в подобной ситуации?
— Икона? А, те забавные картинки... Да, можно сказать и так. В общем-то, не кривая душой, могу сказать, что некто воспользовался этой струной человеческой души, надавив на нужду в вере, среди всего этого беспросветного уныния. Этот, с твоего позволения, паразит, даровал заблудшим душам сладкие грёзы о несбыточном вознесении их душ... Ну и... Нечеловеческое присутствие и человеческая страсть породили проход в закулисье. Ах, но уверяю тебя, пройти сюда не многие лишь могут.
— Я мало что поняла, но кажется вы не спешите убивать меня, я... Могу задержаться тут ещё немного?
— Убивать? Душенька моя, побойтесь господа, зачем мне убивать вас? Я такой же узник своего положения как и вы и мне только в радость провести эти мгновения за беседой. Конечно оставайтесь и сверх того! Оставайтесь в этом месте так долго, как велит ваше сердце.
— Сердце...
В груди отозвались равномерные удары.
— Я же стала машиной... О какой вообще душе может идти речь? Герр Фидельбау, я... Это ведь вы тогда что-то сделали со мной, верно? Что со мной происходит, скажите честно, ведь если вы лишь плод сбоя внутри моих программ, я лишь сумасшедшая, и все это - обман.
— Комплексный вопрос, моя милая. Да, это я и ответ это не только на этот вопрос, но и на не заданный. Касаемо реальности... Чтож, сомневаться вполне естественно, если сталкиваешься с чем-то впервые, но вы далеко не сумасшедшая, а очень даже здравомыслящая, хотя скажу от себя, меня этот факт несколько печалит.
— Но вы ведь тоже не человек верно?
— Смотря кто для вас человек. Вот вы, милая моя, человек?
— Машина. Кажется вы и сами это знаете...
— Но почему же тогда в вашей груди сейчас бьётся вполне себе обычное сердце?
— Вы что-то подсыпали в сок или... Я не знаю... Рационально объяснить это довольно тяжело... Наверно это просто галлюцинации или бред. Сбой в программе.
— Может и так, а может вы запутались, как это у вас говорится... В трёх березах?
— Вы имперец?
— Сейчас да, но и нет. Природа моего существа лежит куда глубже и это любопытство, ради вашего же блага я бы оставил на десерт. Кстати о десерте, может кекс?
— Откуда бы ему тут взяться?
— Ежели вы действительно в царстве иллюзий, то такие вопросы лишены всякого смысла.
Он усмехнулся, поднявшись и достав из закрытого серванта две тарелки с кексами.
— Вы тоже попали сюда через шахту?
— О-хо-хо, нет милая моя, мне известны и другие тропы в это местечко. Отсюда существует великое множество выходов и входов, но многие предпочитают проскальзывать на эм... Более поверхностные слои, где обитают самые отвратительные паразиты.
— Кстати о них, что за паразит? Вы говорили, он что-то сделал с рабочими?
— Мерзкие создания, но в этом их вины, как ни странно нет. Знаком ли вам термин "Родич"?
— Впервые слышу. Очередная невообразимая невообразимость? Предлагаете верить вам на слово?
— А есть ли у нас иной выбор? Лишь погрузившись на дно океана я можно узнать, есть ли там дно вообще.
— Вы определенно заговаривает мне зубы, но... Сейчас я даже не против этого.
— Кхм... Вернёмся к вопросу. Родичи - не что иное, как несчастные люди, коснувшиеся своими девственными умами того, чего постичь им просто невозможно. Знаете ведь как говорят, мол талант определяет умение человека. Ох, господ милосердный, как же мне смешно от этих выводов! Кхм... Те, кто стремятся получить значения, превышающие их собственное понимание, рискуют ставить по стене жалкими, отвратительными и гадкими чудовищами.
— Это какая-то болезнь? Хотя вы говорите об одержимости, как я понимаю.
— Именно. Одержимость, что превращает обычных людей в полнейших чудовищ. Вам тяжело в это поверить, но уверяю, таких вот дураков, возомнивший себя достаточно подготовленными - навалом. И каждый новый становится очередным паразитом.
— Поверить в это сложно, но иногда... В прошлом, мне казалось, будто надо мной действительно нависает тень чего-то... Незримого. Вы об этом всепоглощающей отчаянии?
— Вы, моя милая, испытываете кризис как разума, так и плоти, но об этом позже. Отвечая на вопрос природ этих паразитов - хм... Перенасыщенный знаниями ум, рискует оказаться в двух крайностях: либо же безоговорочное безумие, либо просветление. Чаще происходит первое.
— Стоит думать, что паразиты эти не какая-то завуалированная метафора на обычных людей?
— Именно так. Это по всем канонам не люди. Их разум, пусть и тал на порядок выше, но вот утратил всякую гибкость и явственность. Они лишь отголоски великих размышлений тех, кто смог достичь величия сознания.
— А вы очень любите замысловатый слог. Мне кажется, вы заговаривает мне зубы.
Яромира не выдержала и скинула сапоги, обняв колени и слушая медовые речи толстяка, попивая гранатовый сок с закусками.
— Любовь к театру - неотъемлемая часть моего существа. Простите мне эту слабость, милая фройляйн.
— Мистер Фидельбау, а не такой же ли вы паразит часом? Вы хоть и выглядите как человек, но вы точно другого теста. Почему-то, не испытываю тревог и опасений от всей этой ситуации, а ваше появление уже во второй раз заставляет меня врасплох.
— Паразит... Быть может. Хотя я такое же неполноценное существо как и вы, но от чудовищных родичей меня отличает миссия куда более великая, чем их жажда удовлетворить инстинкты.
— А как по мне, вы просто пытаетесь придать себе значимости. Как рыцари прошлых столетий, испытывающих религиозный экстаз от убийств инакомыслящих.
— Как категорично, но спорить не стану. Мои желания эгоистично и столь же низменны для чужих глаз, как и примитивы родичей для меня. Вынужден согласиться, что сейчас я предстаю перед вами не в лучшей форме, но уж раз мы встретились, это может стать плодотворным моментом для нас обоих, не думаете?
— Наверно... Я ведь снова стану машиной, когда выйду, да?
— Машиной... Ах да, кризис плоти. Мы ещё вернёмся к вопросу родичей, но вот вы, милая моя, тоже стоите на распутье. Ваша потерянность объясняется очень, эм... Вялым процессом адаптации. Почти все ваще физическое тело действительно заменили на механизмы, но разве же это проклятье?
— Эх... И вы туда же... Плоть не так слаба, как это рисует пропаганда... Я бы многое отдала, что бы снова быть обычным человеком из мяса и крови...
— Житье автоматоном вас тяготит? Почему?
— Как бы сказать... Идентичность наверно... Человек так или иначе уникален в своей природе, в своем разуме и мыслях, а машина... Машина удобна, послушна и напрочь лишена внутреннего огня. К сожалению это тоже лишь красивые слова, так что в этом мы с вами похожи.
Яромира наклонила голову и искренне улыбнулась старику Эрнсту, вызвав такое же искренне удивление на его лице.
— Я видел как живут обычные люди вашей родины и... Сомневаюсь, что быть послушной куклой в бессмертном теле, так уж плохо.
— Ну... Менять одно неудобство на другое не выбор, в нашем случае. Когда я очнулась, то ощутила такое внутренне давление от... Пустоты? Я будто стала вдруг ничем. Ошметком в банке.
— Если позволите, мне это видится несколько иначе. Плоть не слаба, как вы верно заметили, но лишь если смотреть с точки зрения этики. Механизм сильнее, выносливее, практичнее в конце концов...
— Вот только машина бездумна и напрочь лишена эмпатии. Души, если угодно.
— Души... Если называть душой некое абстрактное внутреннее ощущение, то что вам мешает испытать его и в теле машины?
— Разве может кусок железа иметь волю к жизни? А амбиции? Желания? Бессмертная оболочка так или иначе лишает большинства слабостей, а вместе с тем и желания их преодолеть.
— Но даёт и возможности. Мыслители прошлого многое бы отдали за тело не ведающее боли.
— А я бы хотела понимать, что я жива. Что я дышу и каждая моя прожитая секунда не заслуга шестерней и пружинок, а мои собственные усилия. Разве так отвратительно желать ощущения жизни?
— О, нет-нет, прошу прощения, если обидел вас, фройляйн! Я лишь хотел подчеркнуть, что даже в теле механизма, есть ещё возможность ощутить ты самую искру жизни.
— И как же?
— А вот тут мы наблюдаем кризис разума или, если угодно, кризис веры. Человек зачастую стремится к высшему благу и за грехи земные ожидает награды в посмертии, но что же делать со всеми этими бесконечными благами, когда они действительно оказываются в руках жаждущего?
— Наслаждаться ими, наверно.
— Тогда почему же столь много пьес и иной литературы утверждают, что вечная жизнь есть проклятье?
— Это философское поле и я едва-ли могу понять, что... Ах, вы намекаете, что я и сама оказалась заперта в этом выборе? Но разве я могу испытывать кризис веры, будучи верной лишь партийным идеям атеизма?
— Человеку нужно во что-то верить, будь его тело из плоти, камня или металла. Какая разница, из чего состоит мыслящее существо, если оно способно мыслить? Вера ведь не сковывает вас лишь религиозными мотивами, но открывает целый мир ощущений и убеждений.
— Тогда, во что верите вы, герр?
— Я? Ну... Наверно в исполнение моих эгоистичных желаний. Чего же я желаю? Опережая ваш вопрос, думаю мое истинное желание в том, чтобы воссоединиться с дорогими сердцу товарищами и стать вновь самим собой. Это мечта, а мечта, как вам известно должна быть несбыточной, однако же я верю, что смогу достичь ее, рано или поздно.
— А я? Как мне... Найти силы двигаться хоть куда-то? Что мне делать, что бы обрести эту веру? Что вообще мне делать?
— А что бы вы хотели делать?
— Не знаю... Отправиться куда-то... Меня будто что-то гложет, что-то... Держит, тянет ко дну, а я все никак не могу освободиться. Думаете это тоже кризис веры?
— Ваша плоть отторгает металл, это естественно, но если вы хотите преодолеть это неудобство, следует принять, что вы нынешняя это, как ни странно, вы нынешняя. Внутри вас хоть и бьётся механическое сердце, вот только вы это все ещё вы, а тело лишь инструмент для разума. Помните об этом.
— Хорошо говорите, вот только куда я могу пойти? Биомех не покинет города незамеченным.
— Если это вас тяготит, то помочь вам - моя святая обязанность. Видите-ли, сам факт вашего существования - моя оплошность. Моя... В некотором роде нерешительность и любопытство. Я виноват, что вам довелось прожить именно такую жизнь, но так или иначе я никогда не смогу в полной мере искупить вину.
— О чем вы?
— О том, милая моя, что вы и вовсе не должны были появляться на свет. Вы слово дитя без матери и отца, бех дома и истории. Вы будто пятнышко краски, оставленное не на холсте, а прямо в воздухе.
— Я не должна была рождаться? Вот как вы считаете...
— Ох, я был груб, не берите в голову, ведь имел ввиду я совершенно иное. Кхм... Если ваше желание - сбежать, я с радостью помогу вам в этом.
— И куда мне бежать?
— А куда бы вы хотели?
— Я? Ну... Туда, где есть снег, наверно. Я уже не помню когда в последний раз видела чистый снег, без пепла и реагентов. Мне хочется... Наверно вы правы и я просто хочу решить этот небольшой кризис внутри себя.
— Я рад, что вы не падаете духом. Но спешу вас обрадовать, пусть и не к месту, но помимо философских аспектов, в вашем механическом теле есть и ещё один достаток.
— Это какой же?
— Бытие родичем вам не грозит. Лишь плоть способна обличить себя чудовищем. Рабы сознания рождаются из крови и кровью же насыщаются, а вам лишь дозволено видеть агонию этих примитивов.
— Вы снова уходите в непонятный слог.
— Кхм... Родичи отвратительны мне лишь потому, что им не хватило силы духа противостоять соблазну и как я рад, что вам эта участь не грозит, хотя и вкусить плоды безумия тоже...
— Каждый безумен по своему.
Герр едва заметно улыбнулся, отпивая алкоголь и оба уставились в грозовые тучи за окном, погружаясь в свои мимолётные видения.
...
...
— Герр, а почему вы не уходите?
— К сожалению, не ради жалости сказано, но мне нет более правильного места, чем это. Как вы верно догадываетесь, я не человек и не спешу им быть, хотя и пороков человеческих не лишён.
— Вы родич?
— И снова неверно. Я куда более отвратительное и прекрасное существо, однако неполноценное. Будто изрезанная хулиганом прекрасная картина.
— А ещё вы самовлюблённый, судя по всему.
— Не без пороков, да.
— А я? Если я выйду отсюда, мы ещё увидимся?
— На то лишь ваша воля. Я всегда рад хорошим гостям, но куда же вы выйдете, мисс Харитонова?
— Я не знаю.
— Хороший ответ.
...
Чувствуя некий воодушевляющий, но чужеродный позыв, девушка встала, оделась и остановилась у двери, оставив Фидельбау в одиночестве смотреть на окно.
— Выйдя в эту дверь, вы рискуете либо навсегда потерять себя, либо обрести куда большее, чем разрешение кризиса.
— Вы... Поможете мне?
— Нет, но буду внимательно наблюдать и молиться. Я верю, что человеческое живо даже в бездушных машинах, мисс Харитонова.
— А во мне ещё осталась по вашему душа?
— Иначе отчего ваши мысли так беспокойны? Не от терзаний ли душевных?
— Герр Фидельбау, а у меня... Получится?
— Надеюсь на это всем сердцем.
Сглотнув и вдохнув, прижимаясь грудью к карманному молитвослове, Яромира зажмурилась, потянув на себя дверную ручку. В лицо ей ударил холод.