Сознание вернулось ко мне не спеша, как загружающаяся операционная система после внезапного сбоя. Первым пришло обоняние. Сырая земля, гниющие листья, плотный запах хвои и собственная немытая шкура. Интересный апгрейд. Обычно пахло стерильным антисептиком, озоном и страхом — сладковатым, приторным ароматом человеческого бессилия.
Я открыла глаза. Тёмный лес. Кроны деревьев, сквозь которые пробивался слепящий солнечный свет, будто прожекторы на допросе. Я попыталась встать — тело отозвалось тупой, ноющей слабостью, какой не чувствовала даже после двадцатичасовых допросов. Классика. Осмотрела себя. Грязные, порванные штаны из грубой ткани, тонкая рубаха, не скрывающая холода, пронизывающего до костей. И... что это?
Я провела рукой по голове. Из макушки, прямо в спутанных волосах, росли два мягких, покрытых шерстью отростка. Уши? Я дёрнула один. Острая, живая боль подтвердила — мои догадки. Затем я заметила периферийным зрением движение у своих ног. Длинный, белый хвост нервно подрагивал, выбивая нетерпеливый такт по влажной земле.
«Итак, резюме, — холодно констатировал внутренний голос, привыкший оценивать ситуацию без эмоций. — Лес, лохмотья, тело девушки с кошачьими ушами и хвостом на теле. И нулевые сведения о локации. Прекрасно. Просто божественно. Мой личный сценарист явно страдает от недолюбленности и хронического алкоголизма».
Сгребла в ладонь немного мутной воды из ближайшей лужи и попыталась отпить. В горле першило, язык прилипал к нёбу. Вода дрожала, искажая отражение, но его было достаточно, чтобы составить представление.
В луже на меня смотрело не просто другое лицо. Смотрелась юная девушка, лет восемнадцати, с чертами, которые в ином месте сочли бы кукольными и красивыми. Медно-рыжие волосы, бледная кожа, большие глаза... и, словно насмешка, два белых, мягко очерченных уха, торчащих в гуще рыжины. И всё это — на удивление маленькое и хрупкое. Я была похожа на тщательно выполненную фарфоровую статуэтку, которую неосторожное движение могло разбить. Идеальная оболочка, чтобы вызывать у окружающих либо жалость, либо желание сломать.
«Вот это проклятие, — холодно констатировал внутренний голос. — Быть умом и волей, запертыми в теле, которое все вокруг воспримут как нечто, нуждающееся в защите или обладании». Это тело было не просто слабым. Оно было двусмысленным. Оно лгало.
«Приоритеты: вода, еда, информация. В таком порядке. Выживание — это скучно, но необходимо для продолжения веселья».
Внезапно, метров за тридцать, хрустнула ветка. Звук был чётким, не случайным. Я мгновенно замерла, слившись с тенью могучего дуба, сердце застучало ровно и часто, как метроном. Из-за кустов вышел человек. Крупный, рыжебородый, в потертой кожаной куртке, с луком за спиной и потрёпанным мечом на поясе. Охотник. Его глаза, маленькие и хитрые, расширились от неподдельного удивления, когда он уставился на меня.
«Отлично. Первый NPC. Уровень сложности: „Деревенский идиот“», — пронеслось у меня в голове.
Он что-то прокричал на незнакомом языке. Гортанные, грубые звуки. Угроза? Вопрос? Неважно. Язык тела универсален. Я вжалась в шершавый ствол дерева, поджала уши (они послушно прижались к голове — любопытно и крайне неудобно), и сделала свои глаза максимально большими, влажными и беззащитными, широко распахнув их. Я буквально физически ощутила, как его сердцебиение из ритма настороженной тревоги перешло в ритм любопытства, смешанного с проблеском глупой, животной жалости.
«Вот так, милый. Я безобидная, потерянная зверюшка. Пожалей меня, принеси в свою избушку, накорми», — мысленно напевала я, продолжая строить из себя перепуганное дитя леса. Дрожь в руках и частое, прерывистое дыхание давались на удивление легко.
Он сделал несколько осторожных шагов ближе, опустив руку на рукоять меча, но не обнажая его. Его взгляд скользнул по моим ушам, задержался на хвосте, и в его глазах мелькнуло нечто знакомое — брезгливое презрение, смешанное с вожделением. А, понимаю. Экзотический товар.
«Охотничий инстинкт, но не за добычей, а за наживой, — мгновенно проанализировала я. — Ещё лучше. Жадностью манипулировать проще, чем добротой. Доброта иррациональна».
— Не... не подходи! — выдохнула я, нарочито коверкая слова и вжимаясь в дерево сильнее. Язык был странным, но горловые звуки давались легко, будто это тело помнило их.
Охотник остановился, его толстые губы растянулись в успокаивающей ухмылке, обнажив кривые жёлтые зубы. Он что-то сказал мягче, снял с плеча походную флягу и протянул её в мою сторону, медленно приближаясь, как укротитель к дикому зверю.
«Иди ко мне, мой первый пехотинец, — думала я, чувствуя, как на губы просится давно забытая, холодная улыбка. — Принеси мне свою еду, свою одежду, свою лошадь и свои глупые предрассудки. Я сделаю из них оружие».
Я сделала вид, что сомневаюсь, затем робко, дрожащей рукой, потянулась к фляге. Вода внутри забулькала. В тот момент, когда мои пальцы почти коснулись кожи, он резко схватил меня за запястье. Его захват был железным, пальцы впились в кожу, оставляя синяки. Он что-то просопел, и по тону было ясно — угроза. Его лицо исказилось торжествующей гримасой. Он думал, что поймал диковинную зверушку.
Глупец.
Вместо того чтобы вырываться, я обмякла всем телом, позволив ему почувствовать свою полную власть над моей хрупкой фигурой. По моей щеке скатилась единственная, идеально исполненная слеза.
— Пожалуйста... — прошептала я, голосом, полным надломленной надежды. — Я... я сделаю всё, что ты скажешь... только не причиняй мне боль...
Его хватка ослабла на долю секунды — достаточно, чтобы я могла вырваться. Но я не стала. Я позволила ему тащить меня за собой, спотыкаясь о корни и притворно всхлипывая. Мой внутренний компьютер уже обрабатывал данные: его походка уверенная, значит, он местный и знает дорогу. Одежда поношенная, но прочная — не богат, но и не нищ. Оружие в хорошем состоянии — значит, ценит свою жизнь и умеет им пользоваться. Идеальный кандидат на роль моего первого проводника в этом новом, диком мире.
«Ничего, дружок, — мысленно обратилась я к его широкой спине. — Сейчас ты тащишь свою будущую погибель. А я... я просто ищу новое веселье. И, кажется, нашла его».
Дорога до поселения заняла не больше часа. С каждой минутой я чувствовала, как слабость в теле отступает, уступая место привычному, леденящему интересу. Я запоминала каждую развилку, каждую приметную сосну, каждый звук, доносящийся из чащи. Информация — такая же валюта, как золото.
Деревня, вернее, даже не деревня, а крупная деревушка предстала передо мной сквозь частокол кривых, но крепких изб. Дым из труб, крики детей, мычание скотины — стандартный набор для подобных мест. Меня вели по центральной, ухабистой улице, и на нас обрушился шквал любопытных, осуждающих, а порой и откровенно враждебных взглядов. Дети тыкали в меня пальцами, женщины крестились, мужчины хмуро смотрели вслед.
Мой «спаситель» лишь увереннее выпрямил спину, демонстрируя свою «добычу». Он тащил меня к своему дому — небольшой, но крепкой избе на отшибе, рядом с которой стоял загон для коз и дымилась маленькая кузница.
Дверь со скрипом отворилась, и на пороге появилась женщина. Лет сорока, с усталым, осунувшимся лицом и руками, исчерченными морщинами и следами от работы.
— Горам, что это? — её голос прозвучал устало и безразлично.
— Нашёл в лесу, Марта, — буркнул охотник, грубо вталкивая меня внутрь. — Беспризорная зверолюдка. Пригодится по хозяйству.
Марта окинула меня оценивающим, лишённым всякого интереса взглядом. В её глазах не было ни жалости, ни ненависти — лишь привычная покорность судьбе и ещё одна обуза.
«Прекрасно, — подумала я. — Эмоционально истощена. Работать с такими скучно, но легко. Её не нужно обманывать — ей нужно дать то, чего она хочет. А хочет она покоя и отсутствия лишних проблем».
Я тут же изменила тактику. С Горам я играла в испуганную дикарку. С Мартой нужно было стать тихой, услужливой и полезной. Я опустила глаза, скрестила руки на груди и сделала самый почтительный поклон, на какой было способно моё новое тело.
— Я... я буду работать, — тихо прошептала я. — Есть мало. Мыть, чистить... что скажете.
Марта фыркнула, но кивнула.
— Ладно. Места в углу хватит. Смотри только, чтобы не набедокурила, — бросила она мужу и ушла обратно к печи.
Горам указал мне на груду старых мешков в углу, рядом с дровяной кладкой.
— Вот твоё место. С утра — за работу. Поняла?
Я кивнула, изображая покорность. «О, я поняла. Я всё прекрасно поняла». Он, довольный собой, отправился мыться.
Оставшись одна в полумраке, на своём «ложе» из вонючих мешков, я наконец позволила себе улыбнуться. Настоящей, ехидной и безразличной улыбкой. Я сжала руку в кулак, чувствуя, как под кожей пульсирует адреналин, столь же знакомый и сладкий, как и в прошлой жизни.
«Вот она, моя новая игровая площадка. Грязная, убогая и до смешного простая. Но даже на такой площадке можно затеять интересную партию».
Я закрыла глаза, прислушиваясь к ссоре супругов за тонкой перегородкой.
— ...и тащишь в дом всякий сброд! — доносился приглушенный голос Марты. — Кормить её теперь будем? А запасы на зиму?
— Молчи, женщина! — рявкнул Горам. — Силу в ней видишь? Нет. А руки целы. И за еду работать будет, как последняя рабыня. Выгодно это!
«Прекрасно, — мысленно усмехнулась я. — Уже считают свою будущую прибыль. Жадность — такой надежный двигатель».
Скрип колеса телеги на улице, дальний лай собак, запах кислых щей и дыма — всё это складывалось в единую картину. Примитивное, патриархальное общество с четкой иерархией. Горам — добытчик, хозяин. Марта — прислуга, чей труд не ценится. А я... я пока что мусор под ногами. Но ненадолго.
Ночью, когда в доме установилась тишина, прерываемая лишь храпом Горама, я провела первую разведку. Крадучись, как тень, я обследовала каждую щель в этой конуре. Запоминала, где стоит топор, где висят ключи, где в кувшине хранится скудный запас монет. Всё это было жалко и убого, но для стартового капитала сгодится.
Утром меня разбудил грубый пинок в бок.
— Подъём, тунеядка! — прохрипел Горам. — За дровами, потом воду принести, потом полы мыть!
Я мгновенно вскочила, изобразив испуг и рвение.
— Да, господин! Сейчас!
Марта, помешивая утром кашу, бросила на меня колкий взгляд.
— Смотри, чтобы чисто вымыла, а то веником по спине получишь.
«Какая прелесть, — подумала я, принимаясь за работу. — Взаимодействие с управлением. Нужно произвести хорошее впечатление на обоих, но разное».
С Горамом я была предельно почтительна и эффективна. Таскала тяжелые вёдра, не проливая ни капли, колола дрова с видом усердного существа, которое боится наказания. Я ловила его довольные взгляды и знала — он видит в меня хорошую инвестицию, но было это чудовищно тяжело, все мое слабое тело болело.
С Мартой я действовала иначе. Когда Горам ушёл проверять капканы, я подошла к ней с самым несчастным видом.
— Госпожа... — начала я тихо. — Позвольте помочь с готовкой. В моём... прежнем племени... я хорошо готовила. И убирать научусь, как вы хотите.
Марта фыркнула, но кивнула на лук и картофель.
— Чисти. Да смотри, чтобы без отходов.
Я принялась за работу, двигаясь медленно и неумело, но с видимой старательностью. Через несколько минут я тихо, будто сама для себя, вздохнула.
— Тяжело вам, наверное, одной по хозяйству справляться... Мужчинам не понять.
Марта остановилась и посмотрела на меня с новым интересом. Это была первая фраза за весь день, которая касалась не работы, а её лично.
— А ты откуда знать можешь? — буркнула она, но без прежней злобы.
— Вижу, — пожала я плечами, демонстративно потирая поясницу. — Всё на вас. И готовка, и уборка, и скотина... У нас в племени тоже так было. Женщины всё, мужчины — охотятся да пьют.
Я рискнула, намеренно вбросив провокацию. Марта на секунду замерла, затем громко хлопнула крышкой котла.
— У всех они одинаковые! — вдруг вырвалось у неё, и в голосе прозвучала годами копившаяся горечь.
Контрольный выстрел. Связь установлена. Теперь у меня есть союзник. Слабый, забитый, но свой. А значит, и рычаг воздействия на Горама.
Днём, когда я выносила мусор, на меня наткнулся соседский парень, здоровенный детина с тупым лицом. Он остановился и, ухмыльнувшись, схватил меня за хвост.
— О, Горам зверюшку поймал! — громко рассмеялся он. — Давай, поди сюда, почешу за ушком!
Я резко дёрнулась, притворяясь, что пытаюсь вырваться. В глазах у меня стояли «слёзы».
— Оставьте... пожалуйста...
— Ага, сейчас! — он потянул сильнее.
В этот момент из дома вышла Марта. Увидев сцену, она всплеснула руками.
— Мальчишка, убирайся отсюда! Не позорься!
— Да я шучу, тётка Марта! — отпустил он меня, но продолжал нагло ухмыляться.
— Иди шутить к своей матери! — отрезала Марта и, повернувшись ко мне, добавила уже строго: — А ты чего расселась? Дрова колоть иди!
Я кивнула и бросилась прочь, но в её тоне я уже слышала не злобу, а нечто иное... Почти защиту. Пусть и выраженную в такой грубой форме.
Вечером, когда Горам вернулся, Марта, подавая ему ужин, вдруг сказала:
— Эта... зверолюдка. Соседский мальчишка сегодня к ней приставал. Может, не стоит её на улице одну оставлять? Ещё чего натворит.
Горам нахмурился.
— Борька? Этот болван? Ладно, разберусь.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде впервые появилось нечто, отдаленно напоминающее ответственность. Не за меня, конечно, а за свою «собственность».
Лежа на своих мешках, я анализировала день. Первые ходы сделаны. Я не просто бесплатная рабочая сила. Для Марты я — редкий слушатель, символ её тягот и потенциальный помощник. Для Горама — ценная собственность, которую нужно охранять от посягательств.
«Маленькие победы, — думала я, глядя в потолок. — Но из них складываются большие кампании».
Я повернулась на бок, к стене, за которой был слышен храп моего «хозяина». Лёгкое движение — и острый кухонный нож, который я стащила днём, оказался у меня в руке. Лезвие тускло блеснуло в лунном свете.
«Можно было закончить игру досрочно. Сегодня ночью. Быстро и тихо».
Я провела пальцем по лезвию. Нет. Слишком просто. Слишком скучно. Это не веселье. Это — конец игры, а я только начала.
Я спрятала нож под мешки. Оружие пригодится. Но не для грубого убийства. Для чего-то более... изящного.
«Завтра, — пообещала я себе, засыпая. — Завтра я начну настоящую игру. С первыми фигурами на доске и первой жертвой».
Где-то вдали завыл волк. Или возможно, это был не волк. Возможно, сама судьба заводила свою новую песню. Песню, дирижировать которой буду я.