Всё произошло стремительно. Рейн вернулся из глубин руин с холодным огнём в глазах и отдал несколько коротких приказов. Его люди, всегда неторопливые и методичные, вдруг засуетились, словно перед штормом. Снаряжение было упаковано в считанные часы.
Он подошёл ко мне, держа в руках сложенный плащ из тёмной, мягкой ткани. Не говоря ни слова, он накинул его мне на плечи, скрыв мои уши и хвост, и натянул на голову капюшон.
— Не снимай, — его тон не допускал возражений. В нём была не забота, а прагматичная необходимость. Я была его секретом, который пока не следовало выставлять напоказ.
Мы вышли из башни, и впервые за долгое время я увидела не только лес и руины. Внизу, на опушке, стояла крытая повозка без окон, больше похожая на тюремную карету. Рейн проводил меня внутрь, его рука на моей спине была твёрдой и направляющей. Дверь захлопнулась, щёлкнул тяжелый замок.
Путь занял несколько дней. Дорога была тряской и однообразной. Меня кормили, давали воду, но не выпускали. Я сидела в темноте, прислушиваясь к звукам снаружи — сначала к шуму леса, потом к крикам торговцев и скрипу множества повозок. Мы въехали в город.
Наконец, карета остановилась. Дверь открыл один из стражников. Я вышла, моргая от яркого солнечного света, и замерла.
Передо мной высился не просто дом. Это была крепость. Мрачное, величественное здание из тёмного камня, с высокими стенами и редкими, узкими окнами. Воздух пах не лесом и дымом, а пылью, камнем и властью.
Рейн, уже без дорожного плаща, в простом, но безупречно сидящем камзоле, жестом велел мне следовать. Мы прошли через тяжелую дубовую дверь внутрь.
Контраст был ошеломляющим. После сырых руин и темной кареты я оказалась в просторном холле с полированным каменным полом, гобеленами на стенах и потолком, уходящим в полумрак. Воздух был прохладным и неподвижным. Здесь царил идеальный, стерильный порядок. И абсолютная тишина.
Меня провели по длинным, безлюдным коридорам и втолкнули в комнату. Дверь за моей спиной закрылась, и снова щёлкнул замок.
Я обернулась, осматривая своё новое убежище. Тюрьму. Но какую тюрьму!
Это были не грубые камни и мешки. Комната была просторной, с высоким потолком и большим окном, забранным изящной, но несомненно прочной кованой решёткой. В углу стояла кровать с мягким тюфяком и чистыми простынями. Было кресло, стол, даже ковёр на полу. В соседней, крошечной комнатке находилась уборная с медным тазом. Роскошь по сравнению с тем, к чему я привыкла. И оттого — ещё более душащая.
Спустя некоторое время дверь открылась. Вошла пожилая, худая женщина в строгом тёмном платье, с связкой ключей на поясе. Она поставила на стол поднос с едой, не глядя на меня, и вышла. Её лицо было бесстрастным, как у каменной горгульи.
Я подошла к столу. На подносе дымилась тарелка густого мясного рагу, лежал ломоть свежего хлеба, стоял кувшин с водой. Настоящая, качественная еда. Та, что даёт силы, а не просто забивает желудок.
Голод заставил меня протянуть руку. Но разум сопротивлялся. Эта еда была частью его системы, его контроля. Принять её — значит сделать ещё один шаг в его ловушку.
Но я была слишком голодна. Слишком истощена. Я съела всё, до последней крошки. Еда была невероятно вкусной. И от этого мне стало ещё горше.
Так начались мои дни в золотой клетке. Меня кормили три раза в день — сытно, обильно, с почти научной точностью. Та же женщина — экономка, как я позже узнала, — приносила еду, забирала пустую посуду и уходила, не проронив ни слова. Изредка меня выпускали под строгим присмотром в маленький, замкнутый дворик с высокими стенами, чтобы я могла подышать воздухом. Солнце видело только оттуда.
Рейн появлялся не каждый день. Он входил без стука, его шаги были бесшумными на мягком ковре. Он мог просто постоять, наблюдая за мной, мог задать какой-нибудь отстранённый вопрос о еде или моём самочувствии. Его прикосновения стали реже, но оттого — более весомыми. Он словно выжидал. Давал мне привыкнуть к сытости, к безопасности, к комфорту.
А я... я начинала привыкать. И это пугало больше всего. Моё тело, годами жившее в режиме выживания, с недоверием принимало эту новую реальность. Но мышцы понемногу переставали болеть, кожа приобрела здоровый оттенок, а в глазах, глядя в зеркало, я иногда замечала не только ярость, но и странное спокойствие.
Однажды вечером, стоя у решётчатого окна и глядя на далёкие огни города, я вдруг осознала самый страшный из всех его уроков.
Голод и лишения рождают бунт. Сытость и покой рождают зависимость.
И он это знал. Он не просто кормил меня. Он приручал. И самый ужас был в том, что это работало.