Следующие несколько дней Рейн был отстранён и холоден. Он не избегал меня, но его присутствие стало похоже на тень ледника. Он отдавал приказы коротко, без привычных ласковых интонаций. Его прикосновения, если они и были, стали быстрыми, деловыми, лишёнными того глубинного, мурлыкающего резонанса, что стал для меня музыкой покоя.
Я была напугана до оцепенения. Его реакция была не такой, какой я её боялась, и от этого — ещё страшнее. Я ждала гнева, ярости, обвинений в умышленности. Я ждала, что он увидит в этом мою последнюю, самую изощрённую манипуляцию. Вместо этого я получила ледяное, аналитическое молчание.
Он наблюдал. Он изучал. Каждый мой шаг, каждый вздох, каждый кусок, который я не съедала, фиксировался его беспощадным взглядом. Я чувствовала себя редким, опасным зверем в клетке, за которым пристально следит учёный, ожидая проявления симптомов неизвестной болезни.
Мои собственные чувства были клубком противоречий. Ужас смешивался с чем-то тёплым и щемящим, что я боялась назвать по имени. Я ловила себя на том, что по утрам, лёжа одна в постели (он перестал делить со мной ложе), моя рука сама ложилась на живот, как бы защищая то, что было внутри. Это был инстинкт, более древний и мощный, чем всё, что я знала. Инстинкт, против которого не работали ни логика, ни страх, ни благоприобретённая покорность.
Однажды он вошёл в мои покои без стука. В руках он держал небольшую шкатулку из тёмного дерева. Его лицо было маской.
— Встань, — приказал он.
Я подчинилась, сердце заколотилось в груди. Он подошёл вплотную, открыл шкатулку. Внутри на бархате лежал новый ошейник. Не из простой кожи, а из тончайших, переплетённых между собой платиновых нитей, инкрустированных крошечными тёмными сапфирами. Он был невероятно красивым и выглядел хрупким. Но я знала — его не разорвать.
— Это не наказание, — его голос был ровным, безжизненным. — Это защита. Для тебя. И для того, что ты носишь.
Он снял старый кожаный ошейник. Его пальцы коснулись моей шеи, и я вздрогнула. Затем холод платины коснулся кожи. Новый замок щёлкнул с тихим, зловещим звуком. Он был легче, но давление его чувствовалось иначе — не как символ власти, а как печать. Клеймо моего нового статуса.
— Он будет регистрировать твой пульс, твою температуру, — объяснил он, отступая на шаг. — И малейшие всплески адреналина. Если с тобой или с… плодом, что-то случится, я узнаю мгновенно.
В его словах не было заботы. Была тотальная собственность, доведённая до абсолюта. Он не просто владел мной. Теперь он владел самой потенцией жизни внутри меня.
В ту ночь я не могла уснуть. Платиновый ошейник давил на шею, холодный и чужой. Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Это были слёзы не страха и не унижения. Это были слёзы потери. Я потеряла того Рейна, который был моим убежищем. Того, чьи прикосновения несли покой. Теперь он снова стал тюремщиком, просто тюрьма стала сложнее, а надзиратель — бдительнее.
Но самое странное происходило внутри. Под слоем страха и отчаяния, в самой глубине, где таилось то тёплое, щемящее чувство, теперь звучал тихий, но настойчивый голос. Голос инстинкта. Он шептал, что этот холод, эта жестокость — ничто. Пыль. А важно лишь одно — маленькая, растущая жизнь, которую я должна защитить. Даже от него.
Я повернулась на бок, прижимая руки к животу, и впервые за многие дни мурлыканье, тихое и утробное, родилось глубоко внутри, убаюкивая не меня, а того, кто был ещё меньше и беззащитнее. Это было моё. Моё единственное и настоящее. И ради этого я была готова на всё. Даже снова научиться ненавидеть того, к кому так отчаянно привязалась.