Ещё два дня пролетели в липком, тягучем кошмаре. Тоска по его прикосновениям переросла в нечто большее — в навязчивую идею, в физическую ломку. Я ловила себя на том, что трусь плечом о шершавую каменную стену, пытаясь воспроизвести хоть тень того давления, или сжимаю веки, представляя, как его пальцы снова впиваются в мои мышцы. Это было унизительно. Это сводило с ума.
На пятый день его отсутствия я уже почти не спала. Нервы были оголены до предела. Каждый звук — скрип двери, шаги стража — заставлял сердце бешено колотиться в надежде, что это ОН. Но это был не он.
Вечером я сидела у потухающего огня, обхватив себя за плечи, и тщетно пыталась сдержать дрожь. Внезапно снаружи донёсся шум — приглушённые голоса, ржание лошадей.
Он.
Меня будто ударило током. Я вскочила, сердце уйдя в пятки. Часть меня жаждала броситься к выходу, другая — забиться в самый тёмный угол. В итоге я застыла на месте, парализованная смесью страха, ненависти и всепоглощающего, постыдного облегчения.
Шаги послышались в коридоре — твёрдые, уверенные, властные. И вот он вошёл в зал. В плаще, забрызганном грязью, с лицом, уставшим, но сияющим той же неукротимой энергией. Его глаза мгновенно нашли меня в полумраке.
Ни слова не говоря, он сбросил плащ на ближайшее каменное сиденье и направился ко мне. Я отступила на шаг, спина упёрлась в холодную стену. Бежать было некуда.
Он остановился в сантиметре от меня, его тело излучало тепло и запах дороги — костра, лошади, холодного ночного воздуха. Он молча смотрел на меня, его взгляд скользнул по моему лицу, по дрожащим рукам, впившимся в собственные плечи, и в его глазах вспыхнуло понимание. И удовлетворение.
— Скучала, кошечка? — его голос был тихим, хриплым от усталости, но от этого не менее властным.
Я не ответила, сжав зубы. Я бы умерла, прежде чем признаться в этом вслух. Но моё тело говорило за меня. Дрожь, которую я не могла остановить. Предательский вздох облегчения, когда он, наконец, появился.
Он медленно, не сводя с меня глаз, поднял руку. Я зажмурилась, ожидая прикосновения, жаждая его, ненавидя себя за эту жажду.
Но прикосновения не последовало.
Я открыла глаза. Его рука замерла в сантиметре от моей щеки.
— Проси, — приказал он мягко. — Попроси меня.
Внутри всё оборвалось. Нет. Только не это. Не унижение просьбы. Я покачала головой, пытаясь отодвинуться, но стена была непреклонна.
— Я сказал, проси, — его голос приобрёл стальные нотки. Он не злился. Он просто констатировал факт. Его воля — закон.
Слёзы унижения выступили у меня на глазах. Я пыталась бороться, но моё тело, моя душа, измученные днями лишений, сдались раньше разума.
— Пожалуйста… — выдохнула я, голос сорвался в позорный шёпот.
— Пожалуйста, что? — он не собирался меня жалеть. Ему нужно было полное подчинение.
— Пожалуйста… прикоснись ко мне.
Одного этого признания было достаточно, чтобы почувствовать, как внутри что-то ломается. Какая-то последняя преграда.
Уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке торжества. И только тогда его пальцы, наконец, коснулись моей кожи. Сначала просто ладонь легла на щёку, тёплая и шершавая. Потом вторая рука поднялась, и его пальцы впились в мои волосы у затылка.
Волна такого интенсивного, такого всепоглощающего облегчения накрыла меня с головой, что ноги подкосились. Я бы упала, если бы он не притянул меня к себе, не дав рухнуть. Я упёрлась лбом в его грудь, и рыдания, которые я пыталась сдержать все эти дни, вырвались наружу. Это были не тихие слёзы, а судорожные, надрывные всхлипы. Я плакала от унижения, от ярости, от усталости и от чудовищного, непроизвольного счастья, что его руки снова на мне.
Он не говорил ни слова. Он просто держал меня, одна рука на моей голове, другая — на спине, крепко, почти болезненно, не давая развалиться на части. Его пальцы медленно, ритмично гладили мои волосы, шею, спину, и с каждым движением внутренняя буря понемногу стихала, сменяясь тяжёлым, безвольным оцепенением.
Когда рыдания наконец утихли, я просто стояла, прижавшись к нему, вся в его власти, в его запахе, в его тепле. Не было ни мыслей, ни планов. Только пустота и глубокая, животная благодарность за то, что эта невыносимая ломка прекратилась.
Он наклонился к самому моему уху.
— Хорошая девочка, — прошептал он, и его голос прозвучал как величайшая награда. — Теперь ты поняла? Ты принадлежишь мне. Твоя плоть, твои кости, твои слёзы. Всё — моё.
И в тот момент, в глубине своего унижения и капитуляции, я поняла, что он прав. Он не просто сломал меня. Он пересобрал. И та, кем я была раньше, умерла в этих стенах. Осталась только дрожащая тварь, которая молила о прикосновениях своего хозяина.