Неделя в золотой клетке притупила бдительность. Сытость, чистота, мягкая кровать — всё это действовало как наркотик. Но не на мой разум. Он, напротив, прояснился. Я видела каждый винтик в механизме моего заточения. И самым слабым звеном была экономка — бездушная, молчаливая старуха.
Я изучила её ритуал. Она приходила ровно в семь, в полдень и в шесть. Никогда не смотрела в глаза. Её ключи висели на поясе, и самый большой из них, железный, с замысловатым узором, должен был открывать мою дверь.
Мой план был простым, почти детским. Я симулировала болезнь. Когда она вошла с утренним завтраком, я лежала на кровати, скорчившись, с стоном катаясь по подушкам. Я изобразила всё — жар, слабость, бред. Я плевала на себя, чтобы лоб блестел от пота.
Она на мгновение замерла, её каменное лицо дрогнуло. Не из жалости. Из страха перед гневом хозяина, если его ценная собственность испортится. Она потянулась ко мне, чтобы пощупать лоб.
В этот момент я действовала. Резко, как змея. Моя рука схватила её за запястье, а другая вырвала связку ключей. Я оттолкнула её так, что она с грохотом ударилась о стену, и бросилась к двери.
Сердце колотилось, пальцы дрожали, перебирая ключи. Я нашла нужный! Вставила, повернула. Замок щёлкнул. Я выскользнула в коридор. Свобода!
Я бежала по бесконечным, безлюдным коридорам, не зная куда, движимая лишь животным инстинктом — прочь. Но его крепость была лабиринтом. Я свернула не туда, упёрлась в глухую стену. И тут же услышала за собой тяжёлые, размеренные шаги.
Рейн. Он не бежал. Он шёл. Он знал, что мне некуда деться.
Я обернулась, прижавшись спиной к холодному камню. Он стоял в конце коридора, его лицо было маской ледяного спокойствия. Но в глазах бушевала буря. Не ярость. Разочарование.
— Глупая кошка, — произнёс он тихо. — Я дал тебе всё. А ты... ты решила убежать.
Он не стал меня бить. Не стал кричать. Его наказание было куда изощрённее.
Он повернулся и ушёл. В тот же день из моей комнаты вынесли кровать, кресло, ковёр. Оставили голый каменный пол и кувшин с водой. Еду стали просовывать под дверь — черствую корку хлеба и миску жидкой похлёбки раз в день. Окно занавесили плотной тканью, погрузив комнату в полумрак.
Наступил месяц абсолютной изоляции. Никто не приходил. Никто не говорил со мной. Я была брошена в каменный мешок, один на один с голодом, холодом и нарастающей яростью.
Сначала я злилась на него. Потом — на себя за свою глупость. А потом ярость переплавилась во что-то иное. Она стала топливом. В полумраке, на холодном камне, я начала тренироваться. От безысходности. От ярости. Я отжималась, качала пресс, делала выпады, пока мышцы не горели огнём. Голод сделал меня злой. Одиночество — безжалостной.
Я не просто выживала. Я закалялась. Я пережевала всю свою боль, все унижения и выплюнула их в одно-единственное, кристально ясное желание. Месть.
И вот, спустя месяц, дверь открылась.
Свет из коридора ударил по глазам. В проёме стоял он. Таким же безупречным, холодным и уверенным в себе, как и прежде. Он ожидал увидеть сломленное, плачущее существо, ждущее прощения.
Но он увидел меня.
Я стояла посреди комнаты, не скрываясь в тени. Месяц скудной еды и изнурительных тренировок не истощил меня. Они преобразили. Хрупкость исчезла без следа. Плечи расправились, обнажая упругую мускулатуру. Вся моя фигура, всегда такая обманчиво-изящная, теперь дышала скрытой силой. Но главное — глаза. В них не было ни страха, ни покорности. В них горел холодный, абсолютный огонь ненависти.
Рейн замер на пороге. Его спокойная маска на мгновение дрогнула, обнажив шок. Он смотрел на тигрицу, которую сам же и выковал в своей темнице.
— Что... — он не успел договорить.
Я не стала слушать. Не стало угроз, не стало слов. Было только движение.
Я ринулась на него со всей яростью, что копилась все эти недели. Не как жертва, пытающаяся убежать. Как хищник, атакующий свою добычу. Мой удар был быстрым и точным, направленным в горло.
Он едва успел отреагировать, отбив руку, но отшатнулся, потеряв равновесие. В его глазах читалось нечто новое — не гнев, а изумлённое уважение. И предвкушение.
Наши взгляды встретились в полумраке комнаты.