Лагерь разбили в главном зале Старой Башни. От былого величия остались лишь голые, поросшие лишайником стены, гигантский камин, в котором уже вовсю плясали языки пламени, разожжённые одним из стражников, и обломки мебели, служившие теперь дровами. Воздух был холодным и влажным, пахнущим столетиями пыли, плесенью и… чем-то ещё. Чем-то металлическим и древним, что щекотало ноздри.
Я сидела на разостланном у огня плаще, прижимая колени к груди, и старалась быть как можно меньше. Горам, смущённый и растерянный, копошился со своим снаряжением в стороне. Он несколько раз пытался заговорить со мной, но я отводила взгляд. Его вина и беспомощность были мне не нужны. Он был пешкой, которую уже почти съели.
Рейн же, казалось, чувствовал себя здесь как дома. Он отдал несколько тихих распоряжений своим людям, и те растворились в тенистых арках, охраняя периметр. Потом он снял плащ, и в свете огня я впервые разглядела, что под ним — простая, но качественная дорожная одежда, обтягивающая сильное, жилистое тело. Он был не просто аристократом. Он был воином.
Он подошёл к костру и сел напротив меня, протянув руки к теплу. Его взгляд был тяжёлым и тёплым, как летний дождь.
— Ну что, Гелия, — начал он, и моё имя на его устах по-прежнему обжигало. — Теперь мы дома. Пусть и ненадолго.
Я промолчала, уставившись на пламя.
— Я знаю, что ты злишься, — продолжал он, словно читая мои мысли. Его голос был спокоен. — Ты чувствуешь себя в ловушке. Униженной. И по-своему ты права.
Этот неожиданный поворот заставил меня насторожиться. Признание? Нет. Ловушка.
— Но я хочу, чтобы ты поняла кое-что, — он наклонился вперёд, и огонь отразился в его тёмных глазах. — Я не твой враг, кошечка. Мир снаружи… он разорвёт такую, как ты, на куски. Ты — диковинка. Игрушка для сильных. Горам не смог бы защитить тебя. Никто не смог бы. Кроме меня.
Его слова были отточенными кинжалами, обёрнутыми в шёлк. В них была горькая правда, которую я сама от себя скрывала. Это тело, этот ум — они были проклятием в мире, где правят грубая сила и жадность.
— Я… не просила защиты, — выдохнула я, ненавидя слабость в своём голосе.
— Но ты в ней нуждаешься, — парировал он без колебаний. — Так же, как нуждаешься в еде и воде. И в ласке.
Последние слова он произнёс тише, интимнее. Он встал и медленно, не сводя с меня глаз, обошёл костёр. Моё тело напряглось, как струна. Он снова присел передо мной, но на этот раз его поза не была снисходительной. Она была… ожидающей.
— Ты провела весь день в напряжении. Вся твоя спина — один большой узел, — он произнёс это как медицинский факт. — Это вредно. Дай я помогу.
— Нет, — прошептала я, отползая назад, пока спина не упёрлась в холодный камень стены. Предел отступления.
— Гелия, — в его голосе впервые прозвучало предупреждение. Тихое и оттого ещё более опасное. — Это не просьба. Ты либо позволишь мне снять это напряжение сейчас, добровольно… либо твоё тело сдастся позже само, и будет куда больнее. Выбор за тобой.
Иллюзия выбора. Всегда иллюзия выбора. Я могла подчиниться сейчас и сохранить остатки самоуважения, или быть сломленной позже, когда усталость и мышечная боль сделают меня полностью беспомощной.
Я смотрела на его протянутую руку. Она не дрожала. Он был абсолютно уверен. И он был прав. Я чувствовала, как дрожь усталости и стресса ползёт по моим плечам, как каждая мышца кричит о перенапряжении.
Ненавидя себя, ненавидя его, ненавидя весь этот мир, я медленно, словно во сне, развернулась спиной к нему. Капитуляция.
Я ждала грубых, властных прикосновений. Но его руки, коснувшись моих плеч, оказались на удивление… точными. Сильными, да. Он с силой вдавливал большие пальцы в зажатые мышцы моих плеч, разминая узлы, и боль смешивалась с облегчением. Но в этом не было злорадства. Это было методично, почти… профессионально.
Я зажмурилась, пытаясь отключиться, но моё тело, предательское тело, отзывалось на его прикосновения. Тепло разливалось по спине, сменяя ледяное напряжение. Я чувствовала, как под его пальцами мышцы понемногу отпускают, и сдерживать дрожь расслабления становилось всё труднее.
— Видишь? — его голос прозвучал прямо у уха, тихий и спокойный. — Твоему телу это нужно. Оно благодарно мне. Ты можешь это ненавидеть, но твоя плоть… она умнее твоего гордого разума.
Его руки скользнули ниже, к лопаткам, продолжая свою работу. И тут я не смогла сдержать стон. Короткий, сдавленный звук облегчения, вырвавшийся помимо моей воли. Он замер на секунду, и я почувствовала, как по его телу пробежала едва заметная волна удовлетворения.
— Вот и хорошо, — прошептал он, и его губы снова коснулись моего уха, на этот раз дольше. — Расслабься. Позволь мне позаботиться о тебе. Хотя бы здесь и сейчас.
И самое ужасное было в том, что часть меня, измученная и уставшая, хотела этого. Хотела, чтобы эти сильные руки размяли её боль, чтобы этот голос приказал ей забыть о страхе и борьбе. Это было отвратительно. Это было сладко.
Когда он закончил, моя спина действительно чувствовала себя лучше. Но душа была разорвана в клочья. Он встал и отошёл, оставив меня сидеть с закрытыми глазами, дрожащей от унизительного облегчения.
— Спи спокойно, Гелия, — сказал он, его голос снова был полон той удушающей нежности. — Завтра будет новый день. И наши игры продолжатся.
Я не ответила. Я просто сидела и чувствовала, как тепло его рук медленно уходит с моей кожи, оставляя после себя лишь леденящее осознание простой истины: он выиграл не просто очередной раунд. Он заставил моё собственное тело стать его союзником. И в этой битве у меня не было ни малейшего шанса.