Недели, последовавшие за той ночью, текли, как густой, сладкий мёд. Я больше не была тенью, следующей за своим хозяином. Я была его отражением, его продолжением. Наше сосуществование достигло почти что симбиоза. Он отдавал приказ — и я уже двигалась на опережение, зная его желания. Он протягивал руку — и моя голова уже оказывалась под его ладонью, предвосхищая ласку.
Но в этой идиллии появилась странная, едва уловимая тревога. Сначала я списала её на остатки собственной паранойи. Однако симптомы были слишком физическими, чтобы их игнорировать.
Утренняя тошнота. Не та, что от страха или голода, а странная, подкатывающая к горлу слабость, едва я открывала глаза. Обострившееся до болезненности обоняние — теперь я могла учуять запах воска на полу в другом конце коридора или лёгкий аромат духов служанки, прошедшей час назад. И постоянная, тягучая усталость, заставлявшая меня засыпать у камина в его кабинете посреди дня.
Рейн заметил это первым. Его наблюдение было безжалостным, как скальпель.
— Ты плохо спишь, кошечка? — спросил он как-то утром, его пальцы остановились на расчёсывании моих волос.
— Всё хорошо, — автоматически ответила я, прижимаясь к его руке.
— Нет, — его голос был твёрдым. Он повернул меня к себе, и его пронзительный взгляд изучал моё лицо, скользнул по моей шее, будто ища видимые признаки недуга. — Ты бледнее обычного. И ешь меньше.
Он не спрашивал. Он констатировал. И в его глазах читалось не беспокойство, а то самое аналитическое любопытство, с которым он когда-то изучал мои мускулы.
С того дня он удвоил своё внимание. Блюда, которые подавали к столу, стали легче, питательнее. Он запретил мне вставать с ним на рассвете, приказывая спать до его возвращения с утреннего совета. Его прикосновения стали ещё более выверенными, будто он пытался снять напряжение, источник которого не мог найти.
Однажды вечером, когда я, сидя у его ног, вдруг почувствовала резкий, тошнотворный запах от его бокала с вином, я не смогла сдержаться и резко отвернулась, сглотнув комок в горле.
Рейн замер. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев.
— Что? — его вопрос прозвучал тихо, но я почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Ничего... просто... вино, — пробормотала я, чувствуя, как горит лицо.
Он медленно поставил бокал на стол. Его движения были обдуманными, почти ритуальными. Он снова взял меня за подбородок и заставил посмотреть на себя.
— С каких пор тебе не нравится запах выдержанного вина? — спросил он. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим. Он не просто спрашивал. Он складывал картину происходящего.
Я не знала, что ответить. Я и сама не понимала, что со мной происходит. Это было похоже на болезнь, но без жара и боли. Словно моё собственное тело начало жить по каким-то новым, неведомым мне законам.
Рейн отпустил меня, откинулся в кресле и уставился на огонь в камине. Я видела, как в его глазах мелькают обрывки мыслей, гипотез, воспоминаний. Он был на пороге открытия. И это открытие пугало меня больше любой его ярости.
Прошло ещё несколько дней. Напряжение росло. Он стал более замкнутым, его ласки — более механическими. Он наблюдал за мной, как учёный за подопытным кроликом, в котором вот-вот проявится действие неизвестного яда или... лекарства.
И вот, сегодня утром, когда я, как обычно, принесла ему свежие документы из канцелярии, он не взял их. Он стоял у окна, спиной ко мне, его фигура была напряжена.
— Гелия, — произнёс он, не оборачиваясь. Его голос был чуждым, лишённым всяких эмоций. — Когда у тебя были последние кровотечения?
Вопрос ударил меня, как обухом. Воздух перехватило. Я замерла на месте, чувствуя, как пол уходит из-под ног. В голове пронеслись обрывки мыслей, подсчёты, отрицание... и ужасающая, ослепляющая догадка.
— Я... я не помню, — прошептала я, и мой голос дрожал. — После... после деревни... всё было нерегулярно...
Он медленно повернулся. Его лицо было бледным, а глаза горели холодным, почти безумным огнём. В них не было ни радости, ни гнева. Было нечто большее. Потрясение. Триумф. И первобытный, животный страх.
— Ясно, — он сделал шаг ко мне, его взгляд скользнул по моему животу, и мне показалось, что его рука дрогнула, прежде чем он поднял её и коснулся моей щеки. Его прикосновение было ледяным. — Всё ясно.
Он не сказал больше ни слова. Он просто развернулся и вышел из кабинета, оставив меня стоять одну в центре комнаты, с бешено колотящимся сердцем и нарастающим, всепоглощающим ужасом.
Я медленно опустила руку на свой ещё плоский живот. Во мне что-то было. Не болезнь. Не недомогание. Жизнь. Его жизнь. Наша жизнь.
И мир, который я так тщательно выстроила за последние недели — мир покоя, безопасности и добровольного рабства, — вдруг затрещал по швам, готовый рухнуть под тяжестью этого нового, чудовищного и прекрасного знания.