Мысль зрела во мне несколько дней, как паразит, пожирающий остатки покоя. Каждое его холодное прикосновение, каждый взгляд, лишённый привычной теплоты, каждый приказ, отданный тоном управляющего фермой, — всё это поливало ростки моего решения.
Он не видел во мне больше Гелию. Он видел сосуд. Инкубатор для своего наследника. И этот наследник, моё дитя, заслуживало большего, чем вырасти в тени человека, который видел в нём лишь продолжение своей воли, свой проект. Он не подходил на роль отца. Его любовь была ядовитой, собственнической, и я не могла позволить ей отравить того, кто был ещё не рождён.
Решение пришло внезапно, подаренное самим хаосом. В поместье засуетились. Гонцы скакали туда-сюда, лица стражей стали озабоченными. До меня долетели обрывки фраз: «мобилизация», «восточная граница», «предательство барона Кельвина».
Война.
Рейн, как один из военачальников короны, был обязан возглавить свои войска. Его последние дни в поместье прошли в бешеной активности. Он почти не появлялся в наших покоях, а когда приходил, от него пахло пылью дорог, металлом и чем-то тяжёлым — предчувствием битвы.
Он смотрел на меня тогда. По-настоящему. Впервые за долгое время. В его глазах не было ни льда, ни расчёта. Была… растерянность. Глубокая, всепоглощающая растерянность человека, столкнувшегося с чем-то, чего он не мог контролировать. С чувством, которое он не знал, как назвать.
Однажды ночью он вошёл в спальню. Я притворялась спящей. Он не стал будить меня. Он просто сел на край кровати и долго смотрел. Потом его пальцы, грубые и нерешительные, коснулись моих волос. Это прикосновение было иным. В нём не было власти. В нём было прощание. И сожаление.
«Я… не знал, как…» — прошептал он так тихо, что я едва расслышала. Потом его губы коснулись моего виска — быстрый, обжигающий поцелуй, полный какой-то щемящей неловкости. — «Береги… себя».
И он ушёл. А я лежала с открытыми глазами и понимала, что это мой шанс. Возможно, единственный.
Утром поместье погрузилось в хаос отъезда. Звенели доспехи, ржали лошади, кричали офицеры. Я стояла у окна своей гостиной и смотрела, как он, в чёрных, полированных доспехах, садится на своего вороного жеребца. Его фигура была воплощением власти и уверенности. Но я, знавшая каждую его тень, видела скованность в плечах, неестественную прямоту спины. Он уезжал на войну, разрываемый долгом и тем новым, незнакомым чувством, которое он, возможно, впервые в жизни ощутил по-настоящему. И не успел понять.
Когда последний отряд скрылся за воротами, в поместье воцарилась гробовая тишина. Напряжённая, звенящая. Стража на постах осталась, но её бдительность была обращена вовне, на возможную угрозу, а не внутрь, на меня.
Я действовала быстро. Годы наблюдений не прошли даром. Я знала расписание смен караула, знала проходы в стенах, которые считались замурованными, но на деле были просто хорошо скрыты. Я надела тёмный, неприметный плащ, прихватила с собой немного еды и тот самый, старый кухонный нож, что всё это время был со мной — последняя связь с моим прошлым «я».
Сердце бешено колотилось, когда я кралась по пустынным коридорам. Каждый шорох отдавался в ушах громом. Но вместе со страхом пришла и ясность. Я делала это не только для себя. Я делала это для того, кто тихо посапывал у меня под сердцем. Чтобы дать ему шанс на нормальную жизнь. На жизнь без ошейников, без ледяных прикосновений и взглядов-скальпелей.
Я выбралась через старый потайной ход, ведущий из винных погребов прямо за стену, в густой лес, окружавший поместье. Холодный ночной воздух ударил в лицо, и я вдохнула его полной грудью. Свобода. Горькая, страшная, пахнущая хвоей и влажной землёй.
Я бросила последний взгляд на тёмный силуэт крепости, где осталась часть моей души, и тот, кто, возможно, впервые в жизни учился любить, но сделал это слишком поздно и слишком неумело.
Потом я развернулась и скрылась в чаще. Впереди была неизвестность, голод, опасность. Но позади оставалась позолоченная клетка. И я была готова на всё, лишь бы никогда не вернуться.