Утро второго дня началось без пинка. Я сама встала с первыми лучами солнца, ещё до того, как Марта принялась стучать горшками. Моё тело ныло противной, глубокой болью, но я заставила его двигаться — тихо, как тень, скользя по холодным половицам.
«Привычка. Дисциплина. Без этого никакая игра не удастся», — твердила я себе, принимаясь растапливать печь. Действовала медленно, с видимой неумелостью, но на самом деле запоминая каждую мелочь: как трещат сухие ветки, какого оттенка пламя лучше всего подходит для готовки, сколько вздохов делает Марта, прежде чем встать с постели.
Дверь скрипнула. На пороге стояла она, с потрёпанным одеялом на плечах, и смотрела на меня удивлёнными, заспанными глазами.
— Ты чего это? — голос её был хриплым от сна.
— Доброе утро, госпожа, — сделала я почтительный полупоклон, специально репетированный накануне. — Решила печь истопить. Чтобы вы отдохнули хоть немного.
Марта промолчала, качнув головой, но в её взгляде промелькнуло нечто новое — не одобрение, нет. Скорее... недоумение, смешанное с лёгким любопытством. Семечко было посажено. Теперь его нужно поливать.
Горам появился позже, тяжело ступая и потягиваясь. Увидев дымящуюся печь и меня, суетящуюся с котелком, он хмыкнул довольно.
— Ну что, зверюшка, привыкаешь к новой конуре?
— Стараюсь, господин, — опустила я глаза, специально выставив напоказ дрожь в руках. — Очень не хочу подводить таких... щедрых хозяев.
Лесть подействовала лучше любого наркотика. Он бодро кивнул и вышел во двор, насвистывая. Простенько, но эффективно.
Главной задачей на сегодня я определила не физический труд, а сбор информации. Деревня, была идеальным полигоном — достаточно крупной, чтобы в ней были свои интриги, и достаточно маленькой, чтобы все друг друга знали.
Мой шанс представился, когда Марта, смягчённая утренней инициативой, послала меня к колодцу. Дорога заняла всего десять минут, но я растянула её на полчаса, внимательно наблюдая.
Деревня просыпалась. Избы, кривые, но крепкие. Дым из труб — у кого густой и белый (значит, дрова хорошие), у кого жидкий и серый (бедность или скупость). Дети, бегающие по улице — за ними можно вычислить самых влиятельных матерей. Мужики, ковыряющиеся у повозок — их состояние и настроение говорили о многом.
У колодца уже толпились женщины с вёдрами. При моём приближении разговоры смолкли. На меня уставились десятки глаз — любопытных, осуждающих, испуганных.
«Отлично. Аудитория собралась».
— Добрый день, — робко прошептала я, отступая на почтительное расстояние и опуская голову, чтобы не встречаться взглядами. — Я... я могу подождать.
Одна из женщин, дородная и краснолицая, фыркнула.
— Чего ждёшь, зверюшка? Место занимаешь.
— Простите, госпожа, — сделала я ещё более жалкий вид. — Я не хотела... В доме господина Горама воды не осталось, госпожа Марта послала...
Я специально ввернула его имя. Эффект не заставил себя ждать.
— А, так вот чья это зверушка, — кивнула другая, тощая, с глазами-буравчиками. — Ну, он всегда был не прочь диковинку подобрать. Как там у них? Приживаешься?
Это был шанс. Нужно было дать им не сплетню, а образ. Образ безобидной, несчастной сиротки, которая бесконечно благодарна своей участи.
— Они... они очень добрые ко мне, — сказала я, и голос мой задрожал так правдоподобно, что я сама чуть не поверила. — Господин Горам... он спас меня в лесу. А госпожа Марта... она как мать...
Я позволила голосу сорваться и сделала вид, что смахиваю украдкой слезу. По лицам женщин пробежала волна живейшего интереса. Жалость — такой же мощный инструмент, как и страх. Просто управлять им нужно тоньше.
— Мать? — фыркнула одна из женщин. — Да она тебя, детка, за полено считает, не обольщайся.
— Не говорите так! — вспыхнула я с внезапной горячностью, заступаясь за свою «благодетельницу». — Она... она просто усталая. А я постараюсь ей помочь. Всем сердцем постараюсь!
Я закончила набирать воду и, не поднимая глаз, бросилась прочь, оставив их обсуждать эту сцену. К вечеру вся деревня будет знать, что у Горама появилась преданная, как собачка, зверолюдка, которая молится на свою новую хозяйку.
Возвращаясь, я увидела того самого парня — Борьку. Он стоял, прислонившись к забору, и злорадно ухмылялся. Но на этот раз не подошёл. Видимо, «разговор» Горама возымел действие. Я опустила глаза и прошмыгнула в калитку, но в голове уже складывался план. Эта грубая, тупая сила могла пригодиться. Как таран. Как пушечное мясо.
Вечером, помогая Марте расставлять миски, я осторожно сказала:
— Госпожа... женщины у колодца... они говорили, что вы... очень строгая. Но я знаю, что это неправда.
Марта замерла с горшком в руках.
— А ещё что говорили?
— Что... что вы много работаете. И что господин Горам вам не помогает, — я сделала паузу, давая ей впитать это. — Но я же вижу, как он вас ценит! Просто... мужчины не всегда умеют это показать.
Она хмыкнула, но в уголках её губ заплясали морщинки — подобие улыбки.
— Ценит, говоришь? Ценит он свою удачу на охоте да кружку пива. Ладно, не болтай ерунды. Подавай на стол.
Но я знала — семя упало в плодородную почву. Она впервые за долгие годы услышала что-то, что льстило ей, а не её мужу.
Ночью, лёжа на мешках, я подвела итоги. Первые ходы сделаны. Внешний образ создан. Союзник начал поддаваться на манипуляцию. Поле для игры разведано.
Я достала из-под мешка украденный нож. Лезвие холодно блестело в лунном свете.
«Скоро, — пообещала я себе, проводя пальцем по острию. — Скоро настанет время для первых серьёзных ходов. А пока... нужно укрепить свои позиции».
Я знала, что следующей моей целью должен стать Горам. Но подходить к нему нужно с другой стороны. Не через страх или лесть. А через его главную слабость, которую мне только предстояло найти.
Игра продолжалась.