Три дня. Семьдесят два часа. Каждый из них тянулся как год. Башня, прежде бывшая тюрьмой, превратилась в гигантский резонатор моего собственного безумия. Без Рейна его власть не ослабла — она стала призрачной, а значит, вездесущей.
Я ловила себя на том, что в тишине моё горло само по себе издавало то самое мурлыканье, будто заклиная его вернуться. По ночам я просыпалась от того, что моя собственная рука непроизвольно тянулась к шее или спине, бессознательно пытаясь воспроизвести то самое, выверенное до миллиметра давление его пальцев. Это было жалко и отвратительно.
Его стражи, оставленные присматривать за мной, были безмолвны как статуи. Они приносили еду, следили, чтобы я не сбежала, и всё. Их молчание было ещё одной формой пытки — в нём не было ни осуждения, ни сочувствия, лишь полное безразличие к моим метаниям.
На третий день я не выдержала. Тоска по его прикосновениям стала физической болью, сводящей с ума. Мне нужно было отвлечься. Что-то делать. Я упросила одного из стражников проводить меня к ручью — под предлогом того, что мне нужно умыться.
Он, не говоря ни слова, кивнул и пошёл впереди, его спина была немым укором моей несвободе. Ручей оказался в сотне метров от башни, скрытый зарослями папоротника. Стражник встал в отдалении, прислонившись к дереву, его взгляд был устремлён в пустоту.
Я опустилась на колени на влажный мох и заглянула в воду. В тёмной, почти чёрной глади отражалось моё лицо. Те самые кукольные, красивые черты, которые я ненавидела. Белые уши нервно подрагивали. Но в глазах... в глазах было что-то новое. Не ярость и не холодный расчёт. В них читалась глубокая, животная тоска. Рана, оставленная им, зияла в моём взгляде, и я не могла отвести глаз от своего же отражения.
«Кто ты?» — беззвучно спросила я у девушки в воде. Гений манипуляции? Или просто испуганное животное, тоскующее по рукам хозяина?
Я с силой провела руками по лицу, пытаясь стереть это выражение, но оно возвращалось, как проклятие. Тогда я стала умываться, снова и снова, втирая в кожу ледяную воду, пока она не онемела. Но внутренний огонь, разожжённый им, это не потушило.
Внезапно мои уши уловили шорох в кустах напротив. Я мгновенно замерла, все чувства обострились. Стражник у дерева тоже насторожился, его рука легла на рукоять меча.
Из зарослей, помахивая хвостом, вышел крупный волк. Мускулистый хищник. Он остановился на другом берегу и уставился на меня своими жёлтыми, равнодушными глазами. Мы смотрели друг на друга — два зверя, разделённые ручьём.
И в этот момент я почувствовала это. Необъяснимый, глубинный импульс. Инстинкт, исходящий не из моего разума, а из самой крови этой оболочки. Желание... подчиниться. Выгнуть спину, прижать уши, опустить голову перед более сильным хищником. Это было так же примитивно и непреодолимо, как голод или жажда.
Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью заглушить этот позыв. «Нет. Я не животное. Я не...»
Волк, словно почувствовав мою внутреннюю борьбу, фыркнул, развернулся и бесшумно скрылся в чаще. Угроза миновала. Но осадок остался.
Стражник, видя, что опасности нет, снова расслабился. А я продолжала сидеть на корточках, дрожа от осознания простой и ужасной истины.
Рейн играл не только на моей психологии. Он играл на самой сути этого тела. На его звериной природе, которая жаждала сильного вожака, доминантного самца. Его «забота» и «ласка» были не просто манипуляцией. Они были идеальным ключом к замку моей новой сущности. Он давал моему зверю то, чего тот хотел на инстинктивном уровне: безопасность, чёткую иерархию, физическое удовлетворение.
Я боролась не только с ним. Я боролась с самой собой. С той частью, которая с радостью свернулась бы клубком у его ног и мурлыкала, пока он гладил меня по голове.
Поднявшись, я бросила последний взгляд на своё отражение. Девушка в воде смотрела на меня глазами, в которых плескались страх и... смиренное ожидание.
Когда мы вернулись в башню, я прошла в свой угол и села, обхватив колени. Тело по-прежнему ныло, тоскуя по его рукам. Но теперь к этой тоске добавился новый, леденящий душу страх.
Страх того, что в один прекрасный день я перестану бороться. И моё мурлыканье станет не вынужденной реакцией, а искренним проявлением покорности.