Эта новая, тревожная гармония длилась несколько недель. Я стала тенью Рейна, но тенью, которая грелась в его лучах. Мои дни были наполнены мелкими ритуалами, которые я сама для себя создала: утреннее мурлыканье у его плеча, случайные прикосновения в течение дня, вечер, проведённый в его кабинете, где я могла читать, а он — работать, и наша общая постель, которая всё меньше походила на поле битвы и всё больше — на убежище.
Он начал доверять мне то, что раньше было немыслимо. Однажды он оставил меня одну в своём кабинете с открытым сейфом, где хранились важные документы. Другой раз он позволил мне отдать приказ повару относительно меню на ужин. Каждый такой шаг был одновременно наградой и испытанием. Он наблюдал, как я пользуюсь этой призрачной свободой, и я видела одобрение в его глазах, когда я не пыталась сбежать или навредить.
Но старые инстинкты не умерли. Они дремали, придавленные удобством и этой новой, странной привязанностью. Пока однажды не проснулись.
Это случилось, когда мы спускались по главной лестнице. Один из новых стражей, молодой и, видимо, плохо проинструктированный, по неосторожности резко шагнул в мою сторону, чтобы пропустить Рейна. Его внезапное движение, его размеры — всё это сработало как спусковой крючок.
Мир сузился до точки. Разум отключился. Сработало что-то древнее, звериное.
Прежде чем я сама поняла, что происходит, я оказалась между стражем и Рейном. Низкое, предупреждающее рычание вырвалось из моего горла. Вся моя мощная фигура напряглась, готовясь к атаке. Когти непроизвольно вышли из ножен, а хвост взъерошился и застыл неподвижно. Я защищала своё. Свою территорию. Свою… стаю? Нет, не стаю. Своего хозяина.
В зале повисла гробовая тишина. Охранник побледнел и отшатнулся, подняв руки в защитном жесте. Рейн замер позади меня. Я чувствовала его взгляд на своей спине.
— Гелия, — его голос прозвучал спокойно, но властно. — Достаточно. Он свой.
Слово «свой» прозвучало как обухом по голове. Я медленно выдохнула, рычание стихло. Мускулы постепенно расслабились, когти спрятались. Я отступила на шаг, всё ещё чувствуя адреналин, дрожащий в жилах. Я посмотрела на перепуганного стражника, потом на Рейна.
На его лице не было гнева. Не было и удивления. Было… глубокое, бездонное удовлетворение. То самое, что появляется у дрессировщика, когда дикий зверь не просто выполняет команду, а инстинктивно защищает его.
— Извинись перед леди, — тихо сказал Рейн стражнику, не сводя с меня глаз.
Тот что-то пробормотал, кланяясь, и поспешил ретироваться.
Рейн подошёл ко мне. Его рука поднялась, и пальцы коснулись моего всё ещё взъерошенного хвоста, мягко гладя его, пока шерсть не улеглась.
— Инстинкты не обманешь, — произнёс он, его голос был тёплым, почти нежным. — Ты защищала то, что считаешь своим. А я, — он положил руку мне на шею, прямо над ошейником, — твой.
В его словах не было упрёка. Была констатация факта, которая отозвалась во мне глухим, признательным стуком. Да. Я защищала его. Не из любви, не из преданности. Из того самого первобытного чувства собственности, которое он так долго и методично в себе взращивал.
Весь остаток дня я чувствовала себя смущённой и растерянной. Этот инцидент показал мне пропасть, в которую я скатилась. Я не просто смирилась. Я начала отождествлять себя с ним. Его безопасность стала моей безопасностью. Его территория — моей территорией.
Вечером, когда я прижалась к нему в постели, ища утешения в знакомом тепле, он обнял меня крепче обычного.
— Сегодня ты была прекрасна, — прошептал он мне в ухо. — Настоящая. Дикая. И… моя.
И на этот раз, слушая его слова, я не ощутила ни ярости, ни унижения. Я ощутила… странную гордость. Гордость дикого зверя, который нашёл, наконец, своего укротителя. И в этом осознании было столько стыда и столько облегчения, что я просто закрыла глаза и прижалась к нему, позволяя теплу его тела сжечь остатки моего сопротивления.