Последний день моей «отставки» выдался на удивление тёплым. Солнце пригревало камни, и Кайн упросил меня снова сходить к ручью. На этот раз он прихватил с собой несколько кусочков чёрствого хлеба.
— Смотри, — он размял хлеб в ладонях и бросил крошки в воду. — Они тоже хотят есть.
Серебристая стайка рыбок мгновенно собралась у его ног, хватая крошки. Он сидел на корточках, заворожённо наблюдая за их борьбой, и улыбался своей редкой, беззаботной улыбкой.
Я сидела рядом, позволив солнцу греть лицо. В этой простоте был странный, почти забытый покой. И, возможно, именно это чувство безопасности заставило меня говорить. Говорить то, о чём я молчала все эти годы.
— Знаешь, Кайн… — начала я тихо, глядя на воду. — Когда ты был совсем маленьким, здесь, в этих самых горах, мне было очень страшно.
Он перестал кормить рыбок и повернул ко мне своё серьёзное личико. Его умные глаза были полны внимания.
— Я не знала, как тебя прокормить. Как согреть. Иногда ночью я слушала твой плач и… плакала сама. Потому что не могла помочь. Потому что была плохой матерью.
Кайн нахмурился.— Но ты же сильная. Ты всех защищаешь.
— Сильной меня сделала необходимость. Сначала — необходимость выжить для тебя. Потом — необходимость защитить тебя, построив этот лагерь. А потом… необходимость защитить всех, кто пришёл к нам за помощью. Иногда мне кажется, — я глубоко вздохнула, — что я забыла, как быть просто мамой. Той, которая может сидеть с тобой у ручья и ничего не бояться.
Он помолчал, переваривая мои слова. Потом отложил хлеб, пересел ко мне поближе и обнял за талию, прижавшись головой к моему плечу.
— А мне не страшно, — прошептал он. — Потому что ты рядом. И ты самая лучшая мама. Даже когда ты командуешь всеми, я знаю, что ты моя мама.
Его простые слова сняли камень с моей души, о котором я даже не подозревала. Все эти годы я винила себя за тот ужас, тот холод и ту беспомощность первых дней. Мне казалось, что, став «Матерью» для всех, я в какой-то мере предала того маленького, беззащитного ребёнка, которым он был. Но для него не было разделения. Я была для него цельной. И сильной, и любящей. И его любовь не требовала от меня выбирать.
Я обняла его в ответ, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Но на этот раз это были не слёзы отчаяния. Это были слёзы облегчения.
— Спасибо, сынок, — прошептала я. — Ты не представляешь, как сильно мне было нужно это услышать.
Мы сидели так ещё долго, пока солнце не начало клониться к вершинам гор. Рыбки разошлись, хлеб был съеден. Но между нами установилась новая, ещё более глубокая тишина — тишина полного понимания и доверия.
Возвращаясь в лагерь, я чувствовала себя не просто отдохнувшей. Я чувствовала себя… очищенной. Исповедь перед собственным сыном, признание своих страхов и слабостей, оказалась сильнее любого зелья Морвы.
У входа в нашу пещеру нас ждал Келдар. Он окинул меня быстрым, оценивающим взглядом и кивнул, словно удовлетворившись тем, что увидел.
— Завтра, Мать? — спросил он коротко.
— Завтра, — подтвердила я, и в моём голосе впервые за долгое время не было и тени сомнения или усталости. Была лишь стальная уверенность.
Я вошла в пещеру, ведя за руку Кайна. Закат окрашивал стены в багровые и золотые тона. Завтра меня снова ждали карты, доклады, стратегии и тяжёлые решения. Но теперь я несла в себе не только груз ответственности, но и тихую, тёплую уверенность, подаренную мне у ручья. Уверенность в том, что каким бы монстром меня ни делала война, для одного человека в этом мире я всегда останусь просто мамой. И этого было достаточно, чтобы выстоять. Чтобы победить.