На следующий день, он вошёл утром, и его взгляд, холодный и аналитический, скользнул по моей грязной, почти звериной фигуре. Я стояла, пытаясь прикрытья лохмотьями, чувствуя, как пыль и пот въелись в кожу за недели заточения. Это было последнее прибежище — дикость, неопрятность, хоть какая-то видимость сопротивления через пренебрежение к себе.
— Нельзя облачать сокровище в грязи, — произнёс он, и в его голосе не было отвращения. Была та же методичность, с какой он изучал мои мускулы. — Пойдём.
Он не стал ждать моего согласия, развернулся и вышел в коридор. Я, повинуясь безмолвному приказу, поплелась за ним. Он привёл меня в помещение, которого я раньше не видела — в ванную комнату. Не к тазу, а в помещение с огромной медной ванной, в которую из кранов уже струилась горячая вода. Пар поднимался к потолку, а воздух пах травами и мылом.
— Разденься, — скомандовал он, остановившись у стены и скрестив руки на груди. Он не собирался оставлять меня одну. Это был часть ритуала.
Я замерла, чувствуя, как жаркий румянец стыда заливает щёки. Но что оставалось? Бунтовать? Он бы просто силой добился своего, и это было бы ещё унизительнее. С дрожащими руками, отводя взгляд, я сбросила с себя грязные лохмотья и ступила в воду.
Она была обжигающе горячей, но приятной. Я погрузилась по шею, пытаясь скрыться под водой, спрятаться от его пронзительного взгляда. Но он не сводил с меня глаз. Он наблюдал, как смывается грязь, как обнажается кожа, сияющая и уязвимая.
Затем он сам подошёл к ванне. В его руках была губка и кусок душистого мыла. Он не стал ждать моего разрешения. Его движения были не нежными, а методичными, точными, как у грума, чистящего дорогого скакуна. Он вымыл мне спину, плечи, руки, голову счищая с меня не только грязь, но и последние следы моего прежнего «я». Каждое прикосновение губки было актом стирания моей воли. Я сидела, окаменев, не в силах пошевелиться, пока он смывал с меня позор и грязь, нанося на меня новый, ещё более глубокий стыд — стыд пассивности, стыд от того, что я позволила ему это сделать.
Когда он закончил, вода в ванне потемнела. Он подал мне большое пушистое полотенце.
— Вытирайся.
Я вышла из воды, дрожащая и покрасневшая, и поспешно обернула полотенце вокруг тела. Оно впитывало влагу, но не могло впитать унижение. Я чувствовала себя голой, даже будучи прикрытой — потому что он видел всё. Он видел, как я моюсь, и сделал это сам.
Только тогда он принёс одежду. Он разложил её на стуле с той же театральной медлительностью. Сначала простую, но качественную рубашку и штаны из мягкой ткани. Потом — предметы, от которых у меня снова похолодело внутри. Комплект нижнего белья. Изысканного, дорогого, кружевного, но от этого лишь более оскорбительного. И последним, с глухим стуком, на одежду упал ошейник.
— Теперь ты готова, — объявил он. И начался следующий акт ритуала.
Сначала нижнее бельё. Его пальцы снова касались моей кожи, когда он помогал мне надеть лиф и трусики. Каждое прикосновение жгло, как раскалённое железо. Затем — штаны и рубаха. Ткань была мягкой, но она ложилась на мою кожу, ещё помнившую его прикосновения, словно впитывая их.
И наконец, ошейник.
— На колени.
Я опустилась. Щелчок пряжки прозвучал как приговор.
— Встань.
Я поднялась, закованная в шёлк, кожу и стыд. Он отошёл на шаг, его взгляд скользнул по мне с ног до головы.
— Теперь ты выглядишь как следует, — произнёс он с холодным удовлетворением. — Чистая. Ухоженная. Моя.
Он ушёл, оставив меня стоять в центре комнаты. Я была чиста. Одета. И никогда ещё не чувствовала себя такой грязной и обнажённой. Он не просто пометил меня. Он стёр прежнюю меня и создал новую, по своему образу и подобию. И самый страшный яд заключался в том, что часть моего тела, измученная грязью и неудобствами, чувствовала облегчение от чистоты и мягкой ткани. Он давал мне комфорт, но цена за него была моим «я».