После той ночи что-то внутри переломилось. Окончательно и бесповоротно. Я больше не была пленницей, борющейся за свободу. Я была зависимой, трясущейся от ломки в ожидании следующей дозы его прикосновений. Самое чудовищное было в том, что часть меня — та самая, что выжила в тюрьме и строила финансовые пирамиды, — наблюдала за этим с холодным, почти научным интересом. «Стимул — реакция. Положительное подкрепление. Ты — классический пример выработки условного рефлекса». Но знание этого не делало легче. Оно лишь добавляло слои к моему унижению.
Рейн, как искусный токарь, продолжал точить мою волю. Теперь его прикосновения стали наградой. Если я безропотно выполняла его мелкие просьбы («подай воды», «сиди здесь»), его пальцы могли на несколько секунд коснуться моего затылка. Если я пыталась отдалиться или молчала слишком долго, он игнорировал меня, и моё тело начинало ныть от фантомной боли, требуя своего.
Мы стояли у огромного провала в стене башни, служившего окном. Внизу простиралось море зелёного леса. Рейн стоял сзади, его руки лежали на моих плечах, большие пальцы медленно водили по моей шее. Я старалась дышать ровно, но каждый мускул был напряжён в тщетной попытке противостоять волне расслабления, которую несли его руки.
— Смотри, какая красота, — его голос был задумчив. — И вся она — моя. Как и ты.
Его пальцы сильнее надавили, заставляя меня выгнуть спину. Странный, тёплый ток пробежал от его прикосновения по всему телу. Это было уже знакомо. Это было… приятно. Я ненавидела это. Я ненавидела себя за то, что моё тело отвечало ему, в то время как разум кричал о нарушении.
— Ты чувствуешь это, да? — прошептал он, его губы почти касались моего уха. — Связь. Ты — часть моего мира теперь. Моя самая ценная часть.
Он повернул меня к себе. Его глаза были тёмными безднами, полными той самой удушающей нежности, что сводила меня с ума.
— Я уезжаю на несколько дней, — сказал он, и моё сердце ёкнуло от внезапного, дикого страха. Не страха перед ним. Страха остаться без него. — Мои люди останутся с тобой. Они будут охранять тебя.
Паника, острая и физическая, подкатила к горлу. Несколько дней без его рук? Без этого единственного источника облегчения? Я почувствовала, как по спине бегут мурашки, а в глазах темнеет. Это было похоже на обещание пытки.
— Нет… — сорвалось с моих губ прежде, чем я успела подумать.
Он поднял бровь, на его лице промелькнуло удовлетворение.
— Нет? — он мягко повторил. — Ты не хочешь, чтобы я уезжал, кошечка?
Я молчала, сжимая кулаки, чувствуя, как предательская дрожь выдаёт меня. Он притянул меня к себе, одна рука легла на мою спину, прижимая к его груди, а другая погрузилась в мои волосы, массируя кожу головы. Это было так сладко, так чертовски сладко, что я чуть не застонала.
— Ты боишься, что я не вернусь? — продолжал он, его губы касались моей шеи, когда он говорил. — Или ты боишься остаться одна… без этого?
Его пальцы снова надавили, и волна мурлыкающего блаженства затопила меня, затуманивая мысли. Я обмякла в его объятиях, моя воля таяла, как лёд на солнце.
— Я… не хочу, чтобы ты уезжал, — прошептала я, и в этом признании была капитуляция куда более страшная, чем та, что была на коленях у костра.
Он тихо рассмеялся, его грудь вибрировала у моей щеки.
— Хорошая девочка, — он поцеловал меня в макушку. — Не бойся. Я всегда возвращаюсь к своему. А пока… — он отстранился, глядя мне в глаза, — …ты получишь кое-что на память.
Он развернул меня спиной к себе, и его руки снова легли на мои плечи. Но на этот раз его прикосновение было другим. Твёрже. Целенаправленнее. Он не просто разминал мышцы. Он водил пальцами по коже, оставляя за собой следы, сосредотачиваясь на шее, плечах, верхней части спины. Это был не массаж. Это было… клеймление. Каждое движение словно говорило: «Помни. Это моё. Ты будешь скучать по этому».
Когда он закончил, моё тело горело. Не болью, а странным, гиперактивным оживлением, как будто все нервы обнажились. Я стояла, тяжело дыша, прислонившись к стене, не в силах пошевелиться.
Рейн отошёл, его взгляд скользнул по мне, довольный.
— Этого хватит тебе, пока меня не будет, — произнёс он, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность. — Ты будешь чувствовать мои руки на себе ещё долго.
Он ушёл, оставив меня одну на холодном ветру, дующем из пролома. Я провела рукой по своей шее. Кожа была горячей, чувствительной. Я закрыла глаза, и моё воображение тут же услужливо нарисовало его пальцы, снова касающиеся меня. Тоска ударила по мне с такой силой, что я чуть не закричала.
Он не просто сломал моё сопротивление. Он перепрограммировал меня. Теперь его отсутствие было больнее, чем его присутствие. И самое ужасное было то, что я, гений манипуляции, видевшая насквозь чужие слабости, не могла ничего поделать со своей собственной.
Я была его творением. Его самым совершенным и самым жалким произведением.