С тех пор, как я стала «официальной» собственностью, жизнь в поместье приобрела новый, странный ритм. Теперь, когда мы шли по коридорам, слуги замирали в почтительных поклонах, а стражи отдавали честь. Но я чувствовала не уважение, а холодный, отстранённый страх. Я была не человеком, а ценным, но опасным артефактом, на который было наложено табу.
Рейн, как всегда, видел всё. И он начал изучать мои реакции с новой, почти научной дотошностью. Особенно те, что я не могла контролировать.
Однажды утром, когда я сидела у окна в его кабинете, он внезапно положил руку мне на голову. Его пальцы коснулись основания уха. Я вздрогнула, пытаясь подавить мгновенную волну удовольствия, но было поздно. Мои уши, эти предательские локаторы моего настроения, сами по себе дрогнули и прижались к голове в униженном, но блаженном подчинении. Не из страха, а от наслаждения.
Я увидела, как в его глазах вспыхнула искра понимания.
— Ага, — тихо произнёс он, как учёный, сделавший открытие. — Вот так…
С тех пор он стал экспериментировать. Когда он был доволен мной, его прикосновения были лёгкими, ласковыми, и мой хвост (который я обычно прижимала к ноге, чтобы скрыть) начинал сам по себе медленно вилять, описывая неуверенные круги в воздухе. Когда он был недоволен или говорил со мной строгим тоном, мои уши прижимались так плотно, что почти исчезали в волосах, а хвост обвивался вокруг ноги, как у испуганного котёнка.
Я ненавидела это. Я пыталась сознательно контролировать свои конечности, но это было подобно попытке остановить сердцебиение. Это были инстинкты, вшитые в саму суть этого тела, и Рейн стал для них главным стимулом.
Однажды вечером, после того как я провела весь день, безупречно выполняя его мелкие поручения и даже (к моему собственному отвращению) предвосхищая некоторые его желания, он позвал меня к себе в кабинет. Он сидел за массивным столом, на котором лежала развёрнутая карта.
— Ты сегодня была очень послушной, Гелия, — сказал он, его голос был ровным, но в нём слышалось одобрение. Мои уши насторожились сами по себе, улавливая похвалу. — Такое поведение заслуживает поощрения.
Он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы.
— Итак, скажи мне. Чего ты хочешь? Проси. Что угодно.
Это был самый коварный тест из всех. Он предлагал мне иллюзию выбора, зная, что у меня нет ничего своего. Вся моя жизнь, от еды до одежды, была его даром. Что я могла попросить? Свободу? Он бы рассмеялся. Новое платье? Это лишь укрепило бы мою зависимость.
Я стояла, чувствуя, как его взгляд прожигает меня насквозь. Любая просьба сделала бы меня ещё более уязвимой, признала бы его власть давать и лишать. Но и отказ был бы проявлением непокорности, за которой последует наказание.
В горле стоял ком. Я смотрела в пол, чувствуя, как мой хвост нервно подрагивает, выдавая моё смятение.
— Ну? — он подался вперёд, его интерес был искренним. Ему действительно было любопытно, что выберет его питомец, когда миску с едой заменят на витрину с игрушками.
— Я… — мой голос прозвучал хрипло. — Я хочу… выйти в сад. Одна. Без стражи.
Просьба вырвалась сама собой, рождённая воспоминанием о солнце на коже и запахе цветов из того запертого дворика.
Рейн замер, его брови слегка поползли вверх. Затем он медленно улыбнулся. Это была не улыбка торжества, а нечто более сложное — удивление, смешанное с одобрением.
— Хорошо, — сказал он просто. — Завтра утром, на час. Без стражи.
Он согласился. Он дал мне то, чего я хотела. И в этот момент я поняла, что проиграла. Потому что сад, солнце, свобода на час — всё это теперь было его подарком. Ещё одной цепью, сплетённой из бархата. Он заставил меня попросить, и, получив желаемое, я почувствовала не радость, а горькое осознание того, что ещё глубже впустила его в себя.
Я кивнула, не в силах вымолвить слова благодарности, которые он, возможно, ждал.
— Можешь идти, — отпустил он меня.
Я вышла из кабинета, и по пути в наши покои моё тело предательски виляло хвостом в предвкушении завтрашнего утра. А разум кричал от ярости, понимая, что даже мои маленькие, жалкие желания теперь стали частью его игры. Он не просто контролировал моё тело. Он начал контролировать мои хотения. И это было страшнее любой клетки.