Утро было прохладным и ясным. Экономка молча указала на дверь, ведущую в приватный сад Рейна. Сердце ёкнуло — он сдержал слово. Без стражей, без его присутствия. Всего час.
Я вышла под открытое небо, и первый же глоток свежего, не застоявшегося в каменных стенах воздуха, показался мне пьянящим нектаром. Солнце ласково грело лицо, а под ногами мягко шуршала трава, смешанная с мелкими камушками дорожки. Сад был таким же, как и всё в его владениях — безупречно ухоженным, с геометрически правильными клумбами и аккуратно подстриженными кустами. Ничего дикого, ничего свободного. Но это был сад. И он был моим на этот час.
Первые минуты я просто ходила, подняв лицо к солнцу, чувствуя, как его лучи проникают под кожу, согревая холод, скопившийся за месяцы заточения. Я протянула руку и коснулась лепестка какой-то пышной, алой розы. Она была бархатной и совершенной. Как всё, что он выбирал.
И тогда мысли, которые я так долго хранила, хлынули наружу.
«Почему?»
Почему он до сих пор не перешёл последнюю грань? Он держал меня в своей постели неделями, раздевал, одевал, касался с такой интимной собственностью… но никогда не требовал большего. Он был тираном, манипулятором, похитителем. Всё в нём кричало о жажде контроля и обладания. Почему же он останавливался?
И по мере того как я шла по идеальным дорожкам, ответ начал вырисовываться, страшный и обезоруживающий.
Он не хотел просто тела. Тело можно взять силой. Его можно сломать, и тогда оно станет лишь оболочкой, пустой скорлупой. А ему была нужна я. Моя ярость, моя ненависть, моё непокорство — и моё постепенное, выстраданное смирение. Ему нужно было, чтобы я сама, добровольно, во всех смыслах этого слова, стала его. Чтобы мое тело отвечало ему не болью, а откликом. Чтобы даже в самом акте обладания я не просто подчинялась, а желала его.
Он был гурманом, растягивающим удовольствие от трапезы, а не голодным псом, жадно заглатывающим кусок мяса.
И самое ужасное — эта тактика работала. Я думала о нём. Не только с ненавистью. Я анализировала его, пыталась понять. А когда ты начинаешь пытаться понять своего тюремщика, ты делаешь первый шаг к тому, чтобы принять его существование как данность.
Я вспомнила его лицо, когда он соглашался на мою просьбу. В его глазах не было насмешки. Было… одобрение. Как будто я, наконец, начала понимать правила его игры. И когда я вела себя «хорошо», следовала его неписаным законам… он был почти… милостив. Он позволял мне читать книги из его библиотеки. Разрешил прогулку. Его гнев был страшен, но предсказуем. Его «награды» — редки, но ощутимы.
И сейчас, гуляя по саду, я чувствовала себя хорошо. Спокойно. Почти… счастливо? Нет, не счастье. Но облегчение. Отсутствие страха. И это отсутствие было таким непривычным, таким ценным, что мой разум начал ассоциировать его с ним.
Я остановилась у небольшого фонтана, смотря, как вода переливается на солнце, и поймала себя на ужасной мысли: «Когда я веду себя хорошо, он не страшен. И это приятно».
Это осознание обрушилось на меня с весом гири. Он не просто ломал моё сопротивление. Он приучал меня к послушанию, делая его комфортным. Он становился центром моей вселенной, источником не только боли, но и всего хорошего, что у меня оставалось — безопасности, сытости, а теперь и этой жалкой, часовой свободы.
Я посмотрела на розу в своей руке. Она была прекрасна. И совершенно ядовита, потому что была его. Как и мои мысли. Как и моё начинающее привыкать к нему сердце.
Час истёк. Я медленно повернулась и пошла обратно к дому. К его дому. И внутри, под слоями страха и ненависти, шевельнулось крошечное, предательское чувство… предвкушения. Предвкушения его одобрения. Потому что я хорошо провела время. Потому что я вела себя как «хорошая девочка».
Дверь в кабинет была открыта. Он сидел за столом, поднял на меня взгляд.
— Ну как? — спросил он.
— Хорошо, — тихо ответила я, и мой хвост сам собой сделал легкое, виляющее движение.
Он улыбнулся. И на этот раз в его улыбке я с ужасом увидела не торжество, а нечто, похожее на удовлетворение. Как будто он видел все мои мысли, все мои ядовитые, привыкающие к нему мысли, и был доволен урожаем.