Жар отступил, но не ушёл. Он затаился в глубине костей, выжидая, и по ночам вновь накатывал волнами, принося с собой не огненные кошмары, а что-то более страшное — леденящую, беспомощную ясность.
Тьма. Абсолютная, давящая. В пещере за водопадом не было даже проблеска луны. Только сырой мрак, впитывающий звуки. И тихий, монотонный плач.
Это плакал Кайн. Не кричал, не звал. Он просто лежал и плакал, издавая тонкие, жалобные звуки, полные недоумения и дискомфорта. Ему было холодно. Голодно. Его не пеленали в мягкие ткани, а заворачивали в грубую, пахнущую дымом шкуру. Его мир сузился до холода, голода и страха, исходящего от единственного близкого существа — от меня.
Я сидела рядом, поджав колени, и слушала. Каждый его всхлип отзывался во мне визжащей сталью по стеклу. Я перепробовала всё. Капала ему в рот воду, жевала для него коренья в кашицу, качала на руках. Ничто не помогало. Его маленькое тельце сжималось в комок, выражая один-единственный протест против этого ужасного мира, в который я его принесла.
«Вот он, твой триумф, кошечка», — шептал в голове знакомый, ядовитый голос. Но на этот раз это был не голос Рейна. Это был мой собственный внутренний голос, доведённый до отчаяния. «Ты вырвала его из тепла и сытости ради этого? Ради голодной смерти в тёмной пещере?»
И тогда это случилось. Слёзы. Горячие, солёные, бессильные. Они текли по моим щекам беззвучно, капая на каменный пол. Я плакала не от боли, не от страха. Я плакала от осознания чудовищной ответственности. От понимания, что я — единственный барьер между этим хрупким существом и смертью. И что этот барьер трещит по швам.
Я протянула руку и коснулась его влажной от слёз щёки. Мои пальцы дрожали.«Прости, — прошептала я, и это слово было похоже на стон. — Прости, что я не могу дать тебе большего. Прости, что мир так устроен».
Я плакала над своим сыном, над его украденным детством, над его голодом. И в этих слезах не было места той холодной манипуляторше, которой я была когда-то. Была только мать, раздавленная грузом своей неудачи.
Но слезы не могут течь вечно. Они либо высыхают, оставляя после себя пустоту, либо… превращаются во что-то иное. В решимость. Жестокую, отчаянную.
Я вытерла лицо рукавом, смазав грязь и слёзы в однородную маску. Плач Кайна продолжался, но теперь он звучал не как приговор, а как вызов. Как последнее предупреждение.
«Хватит», — сказала я себе. Тихо, но твёрдо.
Я поднялась. Ноги подкашивались, но я выпрямилась. Я достала из тайника последний кусок вяленого мяса — наш НЗ на самый крайний случай. Этот случай настал. Я разжевала его, превратила в мягкую пасту и, капля за каплей, стала вливать Кайну в рот. Он давился, отворачивался, но я была настойчива. Я не могла позволить ему умереть. Не сейчас. Не так.
А потом я взяла свой нож. Тот самый, с которым бежала. Я вышла из пещеры в предрассветную тьму. Мне было всё равно, что там, в лесу. Кабан, волк, заблудший солдат. Я должна была принести добычу. Любой ценой.
Я очнулась, всхлипнув, как тогда в пещере. В горле стоял ком. Но теперь рядом не было мрака и отчаяния. Было тёплое, ровное дыхание Кайна, спящего рядом. Было одеяло, под которым мы оба были укрыты. Было знание, что в соседней пещере дежурит Морва, а у входа в наше логово стоит Келдар.
Я провела рукой по лицу. Оно было сухим.
Тот эпизод был одним из самых тёмных. Но он же был и поворотным. В ту ночь я не просто плакала. Я приняла решение. Решение отказаться от остатков той женщины, что могла позволить себе слабость. Решение стать тем, кем должна была стать — не просто матерью, выживающей в лесу. А силой, которая обеспечит будущее своего ребёнка, даже если для этого придётся выжечь всё вокруг.
Лихорадка возвращала меня к истокам не для того, чтобы сломать. Она показывала мне, из какого ада мы с Кайном выбрались. И какая цена за это была заплачена. Цена моих слёз. Цена моей невинности. Цена той «кошечки», которую я придушила собственными руками в той тёмной пещере, чтобы родилась «Мать».
Я повернулась на бок и обняла спящего Кайна. Он мирно вздохнул во сне. Он не помнил тех дней. И, возможно, это было к лучшему. Но я помнила. И я никогда не позволю нам снова оказаться в такой тьме.
Пусть эти воспоминания горят во мне, как раскалённые угли. Они не обжигали. Они согревали. Напоминая, ради чего я закатаю свою душу в сталь.