Следующие два дня слились в одно сплошное, напряжённое ожидание. С исчезновением Горама последняя связь с внешним миром оборвалась. Башня стала нашим единственным миром, а Рейн — его безраздельным повелителем. Его стражи, всегда молчаливые и невидимые, охраняли периметр, но внутри каменных стен я оставалась с ним наедине.
Он не повторял грубого насилия, показанного Гораму. Напротив, его манера общения стала ещё более обволакивающей, ещё более опасной в своей кажущейся нормальности. Он разговаривал со мной — о истории башни, о звёздах, видимых сквозь разрушенную крышу, о свойствах трав, которые его люди находили в окрестностях. Он вёл себя как терпеливый наставник, как интересный собеседник. И это было хуже любых угроз. Это заставляло меня забываться, заставляло на секунды терять бдительность и втягиваться в разговор, прежде чем я с ужасом ловила себя на этом.
Но главной пыткой был голод. Не физический — еды хватало. Другой голод. Голод по прикосновениям.
После того «массажа» у костра моё тело, годами жившее в режиме постоянной брони и контроля, словно взбунтовалось. Мышцы, познавшие глубокое расслабление, теперь ныли и требовали его снова. Я ловила себя на том, что в его присутствии моя спина сама по себе выпрямляется, подставляясь под несуществующие пальцы, а уши чутко ловят каждый звук его шагов, предвкушая ласку.
И Рейн это видел. Чёрт возьми, он это чувствовал. Он не спешил удовлетворять эту потребность. Он заставлял меня ждать.
Он мог пройти мимо, и его рука лишь на мгновение, случайно, касалась моих волос. Искра, за которой следовала ледяная пустота. Он мог позвать меня, чтобы показать что-то на карте, и его плечо на секунду касалось моего, и всё моё существо замирало, жадно впитывая это мимолётное тепло. Он увеличивал рану, которую сам же и нанёс.
К концу второго дня я была на грани. Нервы оголились до предела. Каждая клеточка тела кричала о необходимости сбросить это чудовищное напряжение. Я сидела, обняв колени, в своём углу и смотрела, как он у огня чистит свой меч. Движения его рук были гипнотически плавными и точными.
И тогда он поднял на меня взгляд. Не спрашивая. Зная.
— Подойди, Гелия.
Его голос был тихим, но он прозвучал как удар колокола в тишине моей души. Во мне всё сопротивлялось. Гордость, ярость, страх. Но тело, моё предательское тело, уже сдвинулось с места, повинуясь не ему, а своей собственной, выстраданной потребности.
Я подошла и встала перед ним, не в силах поднять глаз. Я чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый и оценивающий.
— На колени, — мягко скомандовал он.
И я опустилась. Каменная пыль холодно въелась в кожу сквозь ткань. Унижение жгло щёки, но под ним клокотала тёмная, стыдная волна ожидания.
Он не торопился. Он закончил протирать клинок, убрал его в ножны и только потом повернулся ко мне. Его пальцы коснулись моих висков, медленно провели по линии челюсти, заставив меня сглотнуть.
— Ты так сильно этого хочешь, — прошептал он, и в его голосе не было насмешки. Было спокойное констатирование факта. — Ты вся дрожишь.
Его руки опустились на мои плечи, и на этот раз в них не было ни капли той показной заботы. Это была власть. Чистая, безраздельная власть. Его большие пальцы с силой впились в узлы напряжения у меня на шее, и я застонала — глубоко, предательски, не в силах сдержаться. Это была не боль. Это было облегчение, столь острое, что оно граничило с болью.
— Вот видишь, — его голос прозвучал прямо над моим ухом, пока его пальцы разминали мои затылочные мышцы, заставляя меня слабо обмякнуть. — Ты сражаешься сама с собой. И проигрываешь. Перестань бороться, кошечка. Прими это.
Его руки скользнули ниже, по спине, снова находя те самые точки, те самые зажимы. Каждое прикосновение было выверенным ударом по моей воле. Он заставлял моё тело раскрываться, расслабляться, предавать меня снова и снова. Стоны рвались из моей груди помимо воли, тихие, постыдные звуки капитуляции.
Он гладил меня по голове, по ушам, и я, ненавидя себя до слёз, чувствовала, как моё горло само по себе начинает издавать низкие, мурлыкающие вибрации. Это было животное, это было примитивно, и это было сильнее меня.
В какой-то момент его руки остановились. Он наклонился так, чтобы наши лица оказались на одном уровне.
— Скажи, — приказал он тихо. — Скажи, чего ты хочешь.
Я молчала, сжимая зубы, чувствуя, как дрожь бежит по моей спине. Его пальцы снова сжали мои плечи, уже не разминая, а просто сжимая, напоминая о своей силе.
— Скажи.
— Не… не останавливайся, — выдохнула я, и это был не шёпот, а хриплый стон полного поражения.
Он улыбнулся — медленной, торжествующей улыбкой, и снова погрузил пальцы в мои мышцы, даря долгожданное, унизительное облегчение.
Я сидела на коленях у его ног, трясясь от рыданий, которые не могла выпустить, в то время как его руки методично разрушали последние остатки моего сопротивления. Он не просто доминировал надо мной.
Он заставлял меня любить своё рабство. И в этом не было ничего сладкого. Это была самая горькая правда из всех, что я познала.