Теперь наши дни текли по новому, странному руслу. Я больше не была дикой кошкой, загнанной в угол. Я стала... питомцем. Избалованным, мощным, чьи когти были подстрижены сытостью и лаской.
Утро начиналось с того, что я просыпалась раньше него. Я лежала и смотрела, как первый луч солнца выхватывает из темноты его профиль. Потом, движимая новым, тихим побуждением, я осторожно прижималась лбом к его плечу, вдыхая знакомый запах кожи, мыла и чего-то неуловимого, что было просто им. Иногда он просыпался от этого, его рука автоматически ложилась мне на голову, и пальцы начинали медленно, сонно водить у основания уха. Я закрывала глаза и издавала тихое, мурлыкающее урчание, которое уже не было стоном отчаяния, а стало звуком чистого, бездумного удовольствия.
Он начал позволять мне больше. Иногда я могла взять книгу с его полки без спроса. Однажды я рискнула сесть в кресло напротив него в кабинете, а не на пол у его ног. Он лишь поднял бровь, но не сделал замечания. Это было завоеванием. Ничтожным, но моим.
Я стала прикасаться к нему первой. Не во сне, а сознательно. Проходя мимо, я могла легонько коснуться его руки. Сидя рядом, моё бедро иногда намеренно соприкасалось с его. Сначала это был эксперимент. Проверка границ. А потом... потом мне начало нравиться это ощущение. Твёрдая мышца под тонкой тканью, живое тепло, которое было таким редким в этом холодном замке. Мой хвост, этот предательский барометр настроения, теперь почти постоянно находился в лёгком, размеренном движении, когда я была рядом с ним.
Однажды вечером он работал за столом, а я сидела на подоконнике, глядя на закат. В комнате было тихо, слышалось лишь шуршание пергамента и потрескивание поленьев в камине. Я посмотрела на него — сосредоточенного, погружённого в свои мысли. И вдруг поймала себя на том, что просто... смотрю. Без ненависти. Без страха. С каким-то странным, непривычным чувством... принадлежности.
Я слезла с подоконника, подошла к его креслу и, не говоря ни слова, просто обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине. Он замер, перо в его руке остановилось. Я чувствовала, как напряглись его мускулы. Это был риск. Я ждала, что он оттолкнёт, что в его голосе прозвучит насмешка.
Но он медленно опустил перо. Его рука поднялась и легла поверх моих, сцепившихся на его груди.
— Что случилось, кошечка? — его голос прозвучал не громче шепота.
— Ничего, — так же тихо ответила я, закрывая глаза. — Просто... так.
Он не стал больше расспрашивать. Он просто сидел, позволяя мне держаться за него, его большой палец медленно проводил по моим костяшкам. В этом жесте не было страсти. Была... принятие. Признание новой формы нашего сосуществования.
Позже, когда мы легли в постель, он повернулся ко мне лицом. Его рука легла мне на талию, но на этот раз не как владельца, а почти как... любовника. В темноте его глаза блестели.
— Ты становишься другой, — произнёс он.
— Плохо? — спросила я, и в моём голосе прозвучала неуверенность, которую я сама ненавидела.
— Нет, — он притянул меня ближе, так что наши лбы соприкоснулись. Его дыхание смешалось с моим. — Ты становишься той, кем всегда должна была быть. Моей.
Раньше эти слова вызвали бы во мне бурю ярости. Сейчас же они отозвались странным, тёплым эхом где-то в глубине груди. Я не ответила. Вместо этого я потянулась и коснулась губами его шеи — быстрый, робкий поцелуй. Это был первый раз, когда я прикоснулась к нему так по своей воле.
Он замер на секунду, а затем его объятия стали крепче. Он не поцеловал меня в ответ. Он просто держал, и в этом молчаливом объятии было больше интимности, чем во всём, что было между нами до этого.
Засыпая, прижавшись к нему, я думала о том, что клетка, возможно, и не исчезла. Но её прутья больше не обжигали холодом. Они нагрелись от тепла моего тела и уже не казались такими уж невыносимыми. И самое страшное было в том, что часть меня больше не хотела их ломать. Часть меня просто хотела... чтобы было тепло.