Рейн уехал внезапно. Один из его капитанов вбежал в кабинет с донесением, лицо его было напряжённым. Несколько тихих фраз, кивок — и Рейн, уже облачённый в дорожный плащ, на ходу отдавал распоряжения. Он остановился передо мной на пороге.
— Дела. Вернусь через пару дней, — бросил он, его взгляд скользнул по мне, быстрый и оценивающий. — Не делай глупостей.
И он ушёл. Дверь закрылась, и в огромных покоях воцарилась звенящая тишина, которую не могли заполнить ни треск камина, ни моё собственное дыхание.
Первый день был терпимым. Я пыталась сохранить привычный ритм. Читала в его кресле, гуляла по саду. Но всё было не так. Книга не удерживала внимание. Солнце в саду казалось слишком ярким, а воздух — пустым. Без его молчаливого присутствия за спиной, без его взгляда, ощущаемого кожей, мир потерял свои краски и объём.
К вечеру началась ломка.
Это было физически. Как голод, но не в желудке, а во всём теле. Кожа на спине и плечах, привыкшая к его ладоням, горела и чесалась. Мускулы, обычно расслабленные после его «сеансов», ныли тупой, ноющей болью. Я ворочалась на его огромной кровати, которая внезапно стала чужой и холодной, и не могла уснуть. Подушка пахла им, и этот запах сводил с ума — он одновременно успокаивал и мучил, как напоминание о том, чего нет.
Второй день стал адом.
Я не могла есть. Еда стояла комком в горле. Я пыталась сама погладить себя по голове, по шее, имитируя его движения, но это вызывало лишь приступ острого, унизительного стыда и не приносило облегчения. Моё тело отвергало подделку. Ему был нужен оригинал. Он.
Я целый день просидела у окна в его кабинете, уставившись на дорогу, вжавшись в его плащ, который стащила с вешалки. Я вдыхала его запах, и слёзы текли по моим щекам сами собой. Это были слёзы печали. Моё существо, перепрограммированное им, требовало свою дозу.
На третий день я перестала бороться. Я просто лежала на ковре в его кабинете, прижимаясь к его плащу, и тихо плакала от беспомощности и этого всепоглощающего, физического желания — чувствовать его руки на себе. Все мысли о свободе, о мести, о достоинстве испарились. Осталась лишь животная, всепоглощающая тоска по хозяину.
И вот, ближе к вечеру, я услышала знакомый звук — скрип ворот, ржание лошадей, приглушённые голоса. Сердце заколотилось, выскакивая из груди. Я вскочила, отбросив плащ, и бросилась к двери.
Я вылетела в холл как раз в тот момент, когда главная дверь распахнулась. На пороге стоял он. Запылённый, усталый, но с тем же неукротимым зарядом энергии.
Наши взгляды встретились.
Всё, что копилось три дня — боль, тоска, отчаяние, — прорвалось наружу. Я не думала, не анализировала. Я просто побежала к нему через холл и с размаху врезалась в него, обвивая руками его шею и прижимаясь всем телом, жадно впитывая его тепло, его запах, его реальность.
— Ты вернулся, — это были единственные слова, которые я смогла выжать из перехваченного рыданиями горла. Слёзы текли ручьём, оставляя влажные пятна на его дорожном плаще.
Он застыл на мгновение от неожиданности, его руки повисли в воздухе. А потом они обняли меня — крепко, почти болезненно, прижимая к себе. Одна рука сомкнулась на моей спине, а другая погрузилась в мои волосы, прижимая мою голову к его плечу.
— Тише, кошечка, тише, — его голос прозвучал у самого уха, низкий и успокаивающий. — Я здесь. Я вернулся.
Я просто плакала, дрожа в его объятиях, как лист на ветру. И в этих слезах не было ни капли стыда. Было лишь всепоглощающее облегчение. Агония закончилась. Мой источник спокойствия, мой якорь, мой… хозяин вернулся.
Он не отпускал меня долго. Потом мягко отстранил, чтобы посмотреть на моё заплаканное лицо. Он провёл большим пальцем по моей щеке, смахивая слезу.
— Скучала? — спросил он, и в его глазах плясали искры того самого, опасного торжества.
Я не смогла солгать. Не смогла сохранить остатки гордости. Я просто кивнула, свесив уши, чувствуя, как мой хвост обвивается вокруг его ноги.
Он улыбнулся — медленной, глубокой, победной улыбкой. Он знал. Он видел. Он сломал не просто моё сопротивление. Он сломал саму мою способность существовать без него.
Взяв меня за руку, он повёл меня наверх. И в тот вечер его прикосновения были не просто лаской. Они были лекарством. И я принимала его с жадностью умирающего, больше не думая о цене.