Возвращение в ущелье было встречено не ликованием, а глубоким, молчаливым облегчением. Колонна измученных, но живых воинов и новых переселенцев растянулась у входа, и лагерь взорвался суетой. Крики радости при виде уцелевших, слёзы по погибшим, быстрые приказы Морвы, организующей помощь раненым, и низкий, утробный ропот «Клыка и Когтя», впервые видящих своё новое пристанище.
Я стояла, наблюдая за этим хаосом, и чувствовала, как каменеют ноги, а в висках начинается тупая, нарастающая боль. Слишком много решений за слишком короткое время. Слишком много смертей на совести. Пусть и вражеских.
— Мама, — Кайн выскользнул из толпы и подбежал ко мне, обхватив мои ноги. Его лицо, такое серьёзное и взрослое в момент прощания, сейчас снова было лицом ребёнка, полным беспокойства. — Ты вернулась.
Я хотела опуститься на колени, обнять его, но всё тело вдруг отозвалось пронзительной слабостью. Мир накренился.
— Гелия? — рядом возник Келдар, его твёрдая рука поддержала меня под локоть. — Ты ранена?
— Нет, — пробормотала я, пытаясь отдышаться. — Просто… устала.
Это была не усталость. Это был крах. Крайнее напряжение последних дней, вылившееся в физическое недомогание. Мое тело, выдерживавшее тренировки Келдара и изнурительные марши, сдалось под тяжестью принятых решений.
Мне помогли дойти до моей пещеры. Я машинально отдала последние распоряжения Келдару и Гарту по расселению новых людей, сняла доспехи и, едва добравшись до шкур, укрывавших спальную, рухнула в бездну.
Сознание вернулось не сразу. Сначала пришёл холод. Пронизывающий, костный, идущий от сырого камня подо мной. Я лежала, свернувшись калачиком, пытаясь прикрыть своим телом спящего Кайна. Ему было несколько месяцев. Он был тих, слишком тих, и это пугало больше любого крика. Его дыхание было мелким, прерывистым.
«Кошечка… моя прекрасная, глупая кошечка… Куда ты убежала? В мир, который сожрёт тебя за один день».
Голос Рейна в голове был яснее, чем грохот водопада снаружи. Он был прав. Я была глупа. Я думала, что свобода — это конец игры. А она оказалась лишь переходом на новый, более жестокий уровень.
На третий день еда кончилась. Кайн плакал. Тихий, жалобный звук, от которого сходила с ума. Я вышла из пещеры. Нужно было найти еду. Что-то. Что угодно.
Я поймала птицу. Голыми руками. Она клевала мёрзлые ягоды, а я набросилась на неё, как дикий зверь, зажала в ладонях, пока не почувствовала, как хрупкие кости хрустнули. Я принесла её в пещеру, разорвала клюв и капала тёплую кровь в рот Кайну. Он давился, плакал, но глотал. Это было отвратительно. Это было необходимо.
Потом пришёл первый. Барсук-калека. Он шёл на дымок нашего жалкого костра. Увидел меня — грязную, с дикими глазами, с младенцем на руках. Увидел кровь птицы на моём подбородке. В его взгляде был не страх, а такое же отчаяние.
— Можно… погреться? — просипел он.
Я не ответила. Я смотрела на него, оценивая. Угроза? Или ресурс? Он был слаб. Один. Я кивнула к огню.
Он стал первым камнем. Потом пришли лисички. Потом другие. Они были обузой. Лишними ртами. Но их страх передо мной был клеем, который скреплял наше жалкое подобие общины. Я не вела их. Я позволяла им идти за мной. А чтобы они шли, я должна была быть сильной. Жестокой. Непоколебимой.
Я помню первую казнь. Тот самый барсук попытался украсть у лисичек их паёк — кусок заледеневшей корки хлеба. Они пришли ко мне с жалобой. Я вышла из пещеры. Все смотрели. Я подошла к барсуку. Он сжался, ожидая удара.
«Здесь никто ни у кого ничего не отнимает», — сказала я ровным, безжизненным голосом. Голосом, который слышала у Рейна. — «Или уходи».
Он сломался. Пополз на коленях, умоляя. И я поняла — сила не в том, чтобы убить. Сила в том, чтобы дать выбор между подчинением и смертью. И заставить выбрать подчинение.
Это был момент, когда «кошечка» окончательно умерла. Её придушила необходимость.
— Мама? Мама, не плачь…
Чей-то голос. Тонкий, испуганный. Тёплые маленькие ладони прикоснулись к моему лицу, смахивая влагу, которую я не осознавала.
Я резко открыла глаза. В темноте пещеры светились два огромных зелёных пятна — глаза Кайна. Он сидел рядом на ложе, его лицо было перекошено беспокойством.
— Ты плакала во сне, — прошептал он.
Я попыталась сесть, но голова закружилась, а всё тело горело огнём. Лихорадка. Следствие переутомления и стресса.
— Всё хорошо, сынок, — мои губы были сухими, голос хриплым. — Просто… плохой сон.
Он прижался ко мне, обняв за шею. Его дыхание было ровным и спокойным.— Я тебя люблю, мама. Ты самая сильная. Ты нас всех защищаешь.
Эти простые слова, сказанные с детской верой, пронзили меня острее любого клинка. Они обожгли ту самую, спрятанную глубоко внутри, ещё живую часть, которая помнила, что значит быть просто женщиной. Просто матерью.
Из тьмы возникла тень Морвы. Старая барсучиха приложила шершавую лапу к моему лбу и щекам.— Лихорадка, — констатировала она. — Сильная. Организм сдал. Ей нужен покой. Несколько недель.
— А кто будет… всем руководить? — с трудом выговорила я.
— Келдар и Гарт справятся, — твёрдо сказала Морва. — А ты, правительница, закрой глаза и спи. Иногда самая большая сила — это признать свою слабость.
Она накрыла меня дополнительной шкурой, а Кайн устроился рядом, не отпуская мою руку.
Я закрыла глаза, чувствуя, как жар отступает перед прохладой его ладоней. Мне снова снились те первые дни. Но теперь сквозь холод и отчаяние в них пробивался лучик — тёплое, живое существо, прижавшееся ко мне и шепчущее о любви. Это была не слабость. Это была причина, по которой я согласилась стать монстром. И, возможно, единственное, что могло спасти от монстра меня саму.