Тишина после поглощения клана Гарта была звенящей и хрупкой, как первый лед. Я наблюдала за ними — две сотни существ, чьи жизни теперь зависели от моего слова. Они не были сообщниками, семьей или последователями по зову сердца. Они были инструментом. А инструмент нужно проверять на прочность, прежде чем доверить ему работу.
Мое первое решение было встречено немым шоком.
Мы стояли в центре лагеря — я, Гарт и его бывшие советники. Перед нами дрожал молодой волколак из стаи Гарта, пойманный на краже пайка у старухи-лисицы с детенышем. Воровство еды в голодную зиму было у них равносильно смертному приговору. В его глазах читался животный ужас, знакомый мне до боли. Он ожидал кинжала или петли.
— Итак, «Мать», — прохрипел Гарт, скрестив мощные лапы на груди. — Твой суд. Что с ним делать?
Все взгляды были прикованы ко мне. Они ждали жестокости. Ожидали, что я докажу свою силу, забрав его жизнь. Это был язык, который они понимали.
Я медленно обвела взглядом толпу, встречая глаза каждого. Мой голос прозвучал тихо, но он резал морозный воздух, как лезвие.
— Ты украл не у нее, — сказала я, глядя на вора. — Ты украл у меня. Ты украл у того, кто дал тебе кров и шанс. Ты украл у будущего, которое я здесь строю.
Парень затрясся сильнее.
— Но я не заберу твою жизнь. Она теперь принадлежит мне, и я не собираюсь разбрасываться своим имуществом так легко.
Я повернулась к Гарту.— С сегодняшнего дня вводится первое правило. Единственное, за нарушение которого нет прощения. Поднявший руку на другого зверолюда внутри наших границ — умирает. Неважно, по какой причине. Драка, воровство, убийство. Наши когти и мечи — только для врагов снаружи. Внутри — мы едины.
В толпе прошел гул. Это было непостижимо для них. Они веками выживали, разрывая друг друга за кусок мяса.
— Но он… он украл! — кто-то выкрикнул из толпы.
— И он отработает украденное вдесятеро, — холодно парировала я. — На тяжелейших работах. На расширении пещер. На чистке отхожих ям. Он будет есть последним и спать меньше всех. Но он умрет только в бою с общим врагом. Его вина — его долг. А долги здесь платят.
Я снова посмотрела на вора.— Твоя жизнь теперь — служение. Ты — живое доказательство для всех, что безнаказанности здесь нет. Но и бездумной жестокости — тоже.
Затем я повернулась к старухе-лисице.— А ты… не проявила бдительности. Не уследила за своим пайком, который обеспечиваю я. Неделя твоих дежурств на кухне — дополнительно. Чтобы впредь глаза были зорче.
Она вспыхнула, но кивнула, потупив взгляд. Принцип был понятен всем: ответственность — общая.
Я почувствовала, как воздух вокруг изменился. Страх никуда не делся. Но к нему примешалось нечто новое — недоумение, проблеск мысли, что здесь возможен иной порядок. Не закон сильнейшего, а закон общего выживания. Мой закон.
Вечером ко мне подошел Гарт. Он молча стоял рядом, глядя, как я чищу картошку для общего котла — работа, которую я добровольно взяла на себя, чтобы никто не забывал: я не божество на троне, я — мастерская, точащая свой инструмент.
— Хитрый ход, — наконец, прорычал он. — Не казнь, а долг. Он теперь твой самый верный пес. Ненавидящий, но верный. А остальные… они теперь не просто боятся. Они думают.
— Страх — топливо, — отозвалась я, не отрываясь от работы. — Но двигатель на одном страхе долго не проработает. Он сломается. Нужна идея. Даже самая простая. «Мы — свои. А чужие — там».
— Ты строишь не просто банду, — заключил он с неким странным уважением в голосе.
— Я строю нацию, Гарт. А нации нужны законы. Даже если этот закон всего один. Пока что.
Он кивнул и ушел, оставив меня наедине с мыслями и мерцающим светом костра. Где-то в лагере плакал ребенок. Не Кайн. Мой сын спал в пещере, укрытый теплыми шкурами. Но этот чужой плач отзывался во мне странным эхом. Он был частью механизма, который я создавала. Частью империи моего сына.
Первый закон был установлен. Он был жестоким и милосердным одновременно. Как и я сама. И где-то в глубине души, в той части, что все еще помнила запах дождя в саду Рейна, я понимала: это был мой первый настоящий вызов ему. Не силой, не магией. А тем, что он никогда не понимал по-настоящему — искусством превращать рабов в граждан.