Ещё неделя пролетела в размеренном ритме подневольного труда. Моя «игра» с Мартой достигла нового уровня. Теперь я не просто помогала — я предугадывала. Видя, что у неё заканчивается мука, я молча приносила новый мешок. Заметив, как она потирает спину после стирки, я принималась выжимать оставшееся бельё. Её молчаливая благодарность выражалась в том, что она перестала бросать в мою сторону колкие замечания, а порой даже приберегала для меня кусок пирога получше.
Но настоящая битва предстояла с Горамом. Лесть и демонстративная покорность исчерпали свой потенциал. Он привык к ним, как к удобному инструменту. Нужно было найти его болевую точку. И я её нашла.
Его слабостью оказалась не жадность, не чревоугодие и не лень. Его слабостью была гордыня. Гордыня умелого охотника и, как я выяснила, неплохого кузнеца. Его скромная кузница была его личным королевством, а инструменты — придворными. Он мог часами точить лезвие топора, любуясь идеальной кромкой, или с гордым видом показывать соседям самодельные гвозди, которые были прочнее покупных.
Мой план родился, когда я увидела, как он с раздражением отшвырнул старый, почти истёршийся напильник.
— Чёртово железо! — проворчал он. — Всё крошится.
Я подождала пару дней, пока его раздражение накопилось, но не перешло в ярость. Вечером, когда он сидел на завалинке, меняя нить на своём луке, я подошла с видом страстного любопытства.
— Господин, — начала я робко. — Этот... острый брусок, что сломался... Я видела, у госпожи Марты есть старый гребень. Он из твёрдой кости. Разве нельзя... сделать новый из него?
Горам поднял на меня глаза, и в них мелькнуло раздражение, быстро сменившееся интересом.
— Кость? — он хмыкнул. — Кость — не железо, зверюшка. Она для тонкой работы не годится.
— Простите, — опустила я глаза. — Я подумала... ведь вы такой мастер. Вам, наверное, любой материал подвластен. Даже кость можно заставить служить, если руки золотые.
Лесть была подана под новым соусом — как признание его мастерства в преодолении сложностей. Он задумался, почесав бороду.
— Гребень, говоришь?.. Принеси.
Я принесла старый, сломанный гребень, который лежал в сундуке с хламом. Горам покрутил его в руках, прикидывая.
— Годится, — неожиданно буркнул он. — Для мелких подравниваний... сойдёт. Умно ты, зверюшка, придумала.
Это была первая похвала, не связанная с физическим трудом. Он увидел во мне не только руки, но и намёк на сообразительность. Маленькая, но победа.
На следующее утро он отправился в кузницу и через пару часов вернулся с грубо обработанным, но функциональным костяным напильником. Он был доволен собой, а своим довольным видом одарил и меня.
Именно в этот момент я поняла — пора. Пора переходить от обороны к наступлению. И первой жертвой на моём алтаре должен был пасть Борька.
Его постоянные ухмылки и похабные намёки стали не просто раздражать — они мешали. Он был символом моего бесправного положения, и его нужно было нейтрализовать. Но не грубо. Не силой. Изящно.
Мой шанс выпал, когда я увидела, как он, проходя мимо нашего забора, пнул нашу курицу, несшуюся в огороде.
— Убирайся, пернатая тварь! — рявкнул он.
Курица с испуганным квоканьем отпрыгнула. Идеально.
Дождавшись, когда Горам вернётся с вечерним уловом — парой жирных уток, — я подошла к нему с самым озабоченным видом.
— Господин, — прошептала я, делая глаза круглыми от мнимой тревоги. — Я боюсь... наша курица, та, что рябая, кажется, заболела. Она сегодня ни яйца не снесла, всё прячется. И... и я видела, как соседский мальчишка пинал её сегодня. Может, он её поранил? Она же такая несушка ценная была...
Я сделала паузу, дав ему прочувствовать каждое слово. «Заболела», «пинал», «ценная». Я играла на всём сразу — на его хозяйственной расчетливости и на его неприязни к Борьке, который, как я успела узнать, не раз портил его капканы.
Лицо Горама налилось кровью.
— Что?! — прогремел он. — Этот оболтус... Мою курицу?! Да я ему...
Он не договорил, тяжёлыми шагами направившись к калитке. Я не стала смотреть, что будет дальше. Мне не нужно было зрелище. Мне нужен был результат.
Через некоторое время он вернулся, тяжело дыша, с окровавленными костяшками пальцев.
— Больше он курицу пинать не будет, — коротко бросил он мне и ушёл мыть руки.
Вечером Марта, подавая ужин, многозначительно сказала:
— Слышала, Борьке сегодня физиономию поправили. Говорят, он теперь с фонарём под глазом ходит. В сторону нашего забора даже смотреть боится.
Я опустила глаза, скрывая улыбку. В её голосе не было осуждения. Было... удовлетворение.
Ночью я лежала на своих мешках, слушая, как за стеной Горам рассказывает Марте, как он «проучил того выродка». Я не чувствовала триумфа. Я чувствовала холодную, безразличную удовлетворённость рабочего процесса. Первая пешка была убрана с доски. Аккуратно, чужими руками.
Я достала свой нож. Лезвие всё так же холодно блестело в лунном свете.
«Вот и началось, — подумала я без малейшей дрожи. — Настоящая игра. С настоящими жертвами».
Игра наконец-то стала по-настоящему интересной.