Лицо Сун Лянь на мгновение превратилось в ледяную маску. Новость не вызвала у нее ни гнева, ни печали. Ее разум, отточенный годами интриг и дьявольской практики, мгновенно начал анализировать. Кровь наследника — это не просто убийство. Это политический капитал. Пятно на репутации, которое можно либо отмыть, либо выгодно продать. И ее отец, прагматик до мозга костей, очевидно, выбрал второе. Что он получил взамен? Какова была цена за труп ее брата?
«Ясно», — коротко сказала она, и ее взгляд стал отстраненным, устремленным вглубь себя. — «Спасибо за информацию. Ты снова оказался полезен».
С этими словами она развернулась и, не оглядываясь, направилась прочь из тренировочного зала. Ей нужно было увидеть все своими глазами. Понять расклад сил. Оценить новую фигуру на доске.
Разнорабочий #734 смотрел ей в спину, и впервые за все время в этом мире почувствовал себя по-настоящему одиноким. Он смотрел на обреченную женщину, идущую навстречу своей судьбе, которую он сам должен был для нее подготовить.
Он развернулся и пошел в противоположную сторону. На территорию слуг. Холодное, спокойное одиночество внутри него начало мутировать, превращаясь в глухую, иррациональную ярость.
Он не искал конкретную цель. Он просто шел. Первый, кто попался ему на пути, был тот самый холеный помощник Сун Цзе. Он сидел на крыльце, баюкая свое сломанное запястье, и тихо плакал. #734 подошел и без слова ударил его ногой в грудь. Слуга отлетел к стене, захлебываясь кашлем.
Правильно, — одобрительно прошептал Голос Критика. — Этот слизняк не оплакивает хозяина. Он оплакивает свое потерянное положение и тунеядскую жизнь. Он заслужил это.
#734 пошел дальше. Из-за угла вышли двое слуг, несших корзину с бельем. Они испуганно шарахнулись в сторону, но было поздно. Он врезался в них, как таран. Удары были быстрыми, жестокими, лишенными всякой техники. Просто грубая, животная сила.
Эти двое, — комментировал Голос, — воруют еду у стариков в бараке. Они считают, что тем уже недолго осталось, так что еда им ни к чему. Сломай им еще пару ребер. Для равновесия.
Он избивал всех, кто попадался ему под руку. Ярость не утихала, она только разгоралась. Каждое оправдание, которое нашептывал ему Голос Критика, лишь подливало масла в огонь. Он был не просто убийцей и грабителем. Он был судьей. Палачом. Очищающим пламенем.
А затем он увидел свою новую жертву. Низкорослый, суетливый слуга, который выносил мусор. Он попытался прошмыгнуть мимо, опустив глаза, но #734 схватил его за шиворот и впечатал в стену.
А этот, — начал Голос, — подглядывает за девушками в общей бане через щель в стене. Он…
Но #734 уже не слушал. Он бил. Он вложил в удары всю свою ярость, все свое отвращение к этому миру, к своей роли, к Ли Шаолуну, к самому себе. Он бил, пока тело в его руках не обмякло. Он бил, пока стена за головой слуги не окрасилась в красный. Он бил, пока не раздался мокрый, окончательный треск.
Он отпустил тело, и оно мешком рухнуло на землю. Тишина.
Ну вот, теперь он мертв, — Голос Критика констатировал факт с легкой скукой. — Впрочем, невелика потеря. Кроме подглядываний, он еще и доносил надсмотрщикам на своих товарищей за лишнюю порцию каши. Мир стал чуточку чище.
Голос замолчал на секунду. А затем #734 услышал то, к чему уже однажды привык. Смех. Тихий, сухой, саркастичный смех прямо у него в черепе.
Теперь он смеялся. Но смеялся он уже не над мертвецом. Он смеялся над ним.
Какой же ты жалкий, номер семьсот тридцать четвертый. Ты думаешь, это была справедливость? Думаешь, ты очищал этот мир от грязи? Ты просто устроил истерику. Ты крушишь дешевые декорации, потому что тебе сказали, что по сюжету нужно будет разбить красивую вазу, которая тебе приглянулась. Ты не судья. Ты просто ребенок, который ломает чужие игрушки от бессилия.