Сознание вернулось не рывком, а медленным, тягучим просачиванием сквозь ватную тишину. Первым ощущением была жесткость. Он лежал на узкой койке, набитой чем-то похожим на спрессованную солому. В ноздри бил слабый запах пыли, холодного камня и терпкого ладана.
Разнорабочий #734 открыл глаза.
Потолок был низким, сложенным из грубо отесанных серых плит. Он находился в длинном, тускло освещенном помещении, заставленном десятками таких же коек. Общежитие. Или казарма. Он сел, инстинктивно осматривая себя.
Тело, как и в прошлый раз, ощущалось его собственным. Рядом с койкой, на грубом деревянном стуле, лежала аккуратно сложенная роба из неотбеленного полотна.
Он поднялся. Другие послушники — а судя по их одинаковой одежде, это были именно они — уже просыпались, двигаясь с сонной, отработанной рутиной. Они одевались, умывались, заправляли свои койки. И никто не обращал на него ни малейшего внимания. Он стоял один посреди комнаты, чужак, аномалия, но их взгляды скользили по нему и уходили дальше, не задерживаясь.
Он быстро натянул на себя колючую робу. Она была ему как раз. Он молчаливой тенью смешался с потоком послушников, выходящих из общежития, и никто не задал ему ни единого вопроса. Он сам не знал, куда идет, просто следовал за толпой, пока не оказался во внутреннем дворе монастыря. Здесь пути расходились. Большинство направилось в сторону огромного здания, похожего на трапезную. Он же, пользуясь всеобщим безразличием, свернул к воротам, ведущим в город. Стражник у ворот лениво зевнул, посмотрел сквозь него и отвернулся.
Город встретил его не оглушительным ревом, а сложным, многослойным гулом. Это место казалось живым парадоксом. Величие здесь было не кричащим, а будничным, въевшимся в каждый камень. Готические шпили соборов, черные от времени, вонзались в серое небо по соседству с трехэтажными жилыми домами, на балконах которых сушилось белье. Из окон таверны, что стояла в плотную к стене древнего храма, пахло жареным мясом и элем, и этот запах смешался с густым ароматом ладана, доносящимся из распахнутых храмовых врат.
Он шел по мощеным улицам, впитывая информацию. Здесь не было четкого разделения на священное и мирское. Религия проросла в быт, стала его неотъемлемой частью. Дети играли в салки вокруг статуи скорбящего мученика, уличные торговцы раскладывали свой товар на ступенях часовен, а стражники в тусклых латах лениво переговаривались, прислонившись к резным колоннам кафедрального собора. Это была приземленная, рабочая величественность города, который так давно живет со своими богами, что перестал замечать их тень.
Его бесцельная прогулка привела его на центральную площадь. Здесь гул города стих, сменившись напряженной, выжидающей тишиной. Толпа, плотная и молчаливая, окружала свежесколоченный деревянный помост. На нем, стоя на коленях, дрожал молодой парень, немногим старше самого Разнорабочего. Его глаза дико метались по лицам в толпе, ища спасения и не находя его.
Рядом с ним стоял жрец в багровом облачении. Его лицо было строгим и бесстрастным, а в руке он держал ритуальный фолиант.
«За богохульство! За отрицание святости пророчеств! За ересь!» — голос жреца гремел над площадью, усиленный каким-то таинством.
Парень на помосте закричал, но его крик потонул в одобрительном гуле толпы. Жрец закрыл книгу, поднял свободную руку и начал плести в воздухе сложный узор. Пальцы его двигались с выверенной точностью, и вокруг них начал сгущаться воздух, окрашиваясь в насыщенный, кроваво-алый цвет.
Разнорабочий #734 наблюдал за этим с холодным, отстраненным любопытством аналитика. Он видел, как энергия концентрируется, подчиняясь воле заклинателя, как она обретает форму. Из алого марева соткалась гильотина. Она не была сделана из дерева или стали — она вся состояла из пульсирующего, багрового света, а ее лезвие мерцало, словно заточенный рубин.
Жрец опустил руку. Алое лезвие со свистом рухнуло вниз. Голова еретика отделилась от тела с влажным, глухим стуком и покатилась по доскам помоста. Толпа взревела, сливаясь в едином экстазе веры и жестокости.
Блистательная демонстрация неэффективности, — прошелестел в его сознании Голос Критика. — Потратить столько энергии на театральное представление, когда хватило бы простого топора. Такая идея могла прийти в голову только идиоту, одержимому дешевыми спецэффектами.
Разнорабочий проигнорировал комментарий, сосредоточившись на другом. На цвете.
Алый. Кроваво-красный. Цвет магии, которую здесь называли божественной силой, был цветом артериальной крови. Но он-то знал. Он видел своими глазами энергию, что питала Небеса. Настоящий эфир, подлинная божественная энергия, была золотой.
Он отвернулся от помоста, и кривая, почти незаметная усмешка тронула его губы. Целый мир, построенный на лжи, которую даже не потрудились сделать убедительной. Фанатичная вера, жестокие казни, сложная теология — вся эта громоздкая, смертельно серьезная махина стояла на фундаменте из безвкусной подделки. Они убивали и умирали за дешевый спецэффект. До смешного жалко.