Они подошли к ближайшей панели заказа — гладкой белой поверхности, на которой калейдоскопом сменялись мерцающие глифы и яркие, голографические изображения блюд, которые Разнорабочий #734 не мог даже классифицировать. Радужные студни, спиралевидные куски мяса, дымящиеся напитки в чашах из кристаллов. Он замер, чувствуя себя дикарем перед панелью управления звездолетом.
Сун Лянь, однако, шагнула вперед без малейшего колебания. Он ожидал, что она будет так же растеряна, но вместо этого ее пальцы легко коснулись сияющей поверхности. Они не двигались наугад. Они танцевали. С той же смертоносной, интуитивной точностью, с какой она управлялась с клинком, она скользила по глифам, нажимала, проводила линии, соединяя символы в ей одной понятные комбинации.
Секунду спустя панель тихо звякнула. Сун Лянь молча подставила поднос в нишу под ней, и на нем бесшумно материализовалась простая чаша с дымящимся рисом и аккуратно нарезанными овощами.
Разнорабочий #734 смотрел на нее во все глаза.
«Как ты это сделала?» — вопрос вырвался сам собой.
Сун Лянь взяла поднос и на мгновение замерла. Она посмотрела на панель, затем на свои руки, словно видя их впервые. На ее лице не дрогнул ни один мускул, но он, с его обостренным Восприятием, уловил почти незаметную паузу. Задержку в обработке данных. Она искала ответ и не находила его.
Но вместо того, чтобы признаться в этом, она повернулась к нему. Ее холодный взгляд скользнул по его пустому подносу, и она констатировала очевидное, словно это и было ответом на его вопрос.
«Ты не можешь сделать заказ».
Это не было вопросом. Это было утверждение. Диагноз. Она не стала объяснять свои действия, вместо этого перехватив инициативу и указав на его некомпетентность.
«Говори, что тебе нужно», — добавила она тем же ровным, деловым тоном, с каким подводила итог чужим жизням.
Он мысленно усмехнулся. Она была великолепна. Даже здесь, столкнувшись с необъяснимым, она умудрялась сохранять вид полного контроля.
«Пельмени», — сказал он, подыгрывая ей. — «С телятиной. Побольше черного перца. И… кетчуп. Если здесь такое есть».
Она молча кивнула, снова поворачиваясь к панели. Ее пальцы вновь заплясали по светящимся глифам. Панель звякнула, и на его подносе возникла тарелка, полная дымящихся, идеально слепленных пельменей, рядом с которой алела аккуратная горка кетчупа.
Пока они шли к ближайшему столу, он не мог отделаться от одной мысли. Она была невероятно, пугающе компетентна. Что в мире боевых искусств, что здесь, в этом стерильном раю технологий, она интуитивно понимала, как все работает. Она была инструментом, идеально подогнанным под любую систему. А он… он был просто разнорабочим, который даже не мог заказать себе обед.
Они сели. Он подцепил вилкой пельмень, отправил его в рот. Вкус взорвался на языке — идеальный. Нежное, сочное мясо, тонкое, упругое тесто, острая нотка перца. Даже кетчуп был именно той консистенции и с той самой кислинкой, какую он помнил. Это было восхитительно.
Он съел второй. Идентично. Тот же взрыв вкуса, та же идеальная температура, та же текстура.
Третий. Снова то же самое. С алгоритмической, математической точностью. Не было ни малейшего отклонения. Ни один пельмень не был чуть более прожаренным, ни в одном не было чуть меньше начинки. Каждый был безупречным клоном предыдущего.
К пятому пельменю его начало мутить. Удовольствие сменилось отвращением. Это была не еда. Это была симуляция, безупречная и потому абсолютно мертвая. Пустой, полый отголосок настоящего вкуса.
Он с тихим стуком положил вилку на стол.
«Пожалуй, с меня хватит», — сказал он в пустоту.
Су-Лянь, которая до этого молча ела свой рис, замерла. Она подняла на него взгляд. И в идеальной глади ее голубых, словно два колодца с ледяной водой, глаз он уловил микроскопическое дрожание. Не страх. Не удивление.
Это был отголосок того же самого экзистенциального ужаса, который только что испытал он сам. Она тоже это почувствовала. В этом безупречном, стерильном мире даже еда была ложью.