Боль была назойливым, липким спутником. Она цеплялась за каждый его вдох, напоминая о хрусте собственных ребер. Ци, направленная к ране, не лечила, а лишь сдерживала худшее, превратив агонию в тупую, изматывающую боль.
Той же ночью он вернулся в собор.
Темные коридоры были почти пусты. Редкие патрули лениво обходили свои маршруты, и он, зная их расписание наизусть, скользил мимо их теней.
Он ожидал, что дверь в подвал будет заперта, но она поддалась с тихим скрипом. Словно его ждали. Он спустился по знакомой лестнице. От второй двери у него уже давно был ключ.
Золотистые огни мягко пульсировали в тишине. В глубине зала, в небольшой нише, которую она, очевидно, использовала как спальню, на простой кровати спала Иуда. Ее дыхание было ровным и тихим, длинные белые волосы разметались по подушке.
Цель была уязвима.
Боль в боку вспыхнула с новой силой, но он проигнорировал ее. Бесшумно, как хищник, он приблизился к кровати. Кинжал уже был в его руке. Он занес его для удара, который на этот раз точно достигнет цели.
Золотистая завеса соткалась из воздуха в сантиметре от ее шеи, мягко остановив острие его кинжала. Она даже не вздрогнула.
Девушка медленно открыла глаза. В них не было ни страха, ни паники — лишь сонная безмятежность. Она посмотрела на него, потом на кинжал, упирающийся в невидимый барьер, и тепло улыбнулась.
«Ты сегодня необычно поздно», — прошептала она, чтобы не нарушать тишину. — «Я оставила твои любимые пирожки с телятиной. Не съела ни одного».
Она зевнула, прикрыв рот ладонью.
«Подожди меня в столовой, хорошо? Я только оденусь».
Разнорабочий #734 молча опустил руку. Он смотрел на нее еще мгновение, а потом, не сказав ни слова, развернулся и пошел к маленькому столу, где они всегда пили чай. Он не стал ждать. Вместо этого он молча взял посуду и принялся заваривать чай, его движения были привычными, почти автоматическими.
Через несколько минут она вышла из своей комнаты, уже в привычном монашеском одеянии. Она подошла к нему, остановившись совсем близко. Так близко, что он чувствовал тепло, исходящее от ее тела.
«Ты ранен», — произнесла с грустью жрица.
Прежде чем он успел отреагировать, она нежно положила свою ладонь ему на бок, прямо на пропитанную кровью и порванную ткань робы. Короткая, ослепительная вспышка золотого света — и боль исчезла. Мгновенно. Полностью. Словно ее никогда и не было.
Он опустил взгляд. Дыра в робе осталась, но под ней была чистая, неповрежденная кожа. Рана затянулась без следа.
Он поднял на нее глаза.
«Спасибо», — слово сорвалось с его губ прежде, чем он успел обдумать это слово.
Она снова тепло улыбнулась.
«Я рада быть полезной», — просто ответила она.
Они снова сидели за столом, ели горячие пирожки с мясом и пили чай. Он ел молча, сосредоточенно. Она — с тихой, светлой радостью от возможности просто находиться рядом.
«Тебе не неприятно, что я прихожу так поздно?» — спросил он, нарушив молчание. Вопрос был чисто прагматического характера.
Она посмотрела на него своими аметистовыми глазами, и в них не было ни тени сомнения.
«Я рада видеть тебя в любое время дня и ночи».
Разнорабочий #734 замер, держа в руке чашку. Ее ответ был слишком простым. Слишком искренним. Его взгляд невольно скользнул по ее фигуре, отмечая, как простое монашеское одеяние не в силах полностью скрыть изящные изгибы ее тела. Она была обворожительна, и при этом совершенно не осознавала этого. Или не придавала этому значения.
Он снова посмотрел ей в глаза.
«Тебе следует быть поаккуратнее с такими словами».