Они брели по улицам без цели, но с каждой минутой их шаг становился все увереннее. Страх перед этим миром улетучился, сменившись странным, отстраненным любопытством. Если тебя нельзя ранить или убить, мир превращается в огромный, безопасный, пусть и до тошноты скучный музей.
А потом они услышали это.
Сначала — нестройное, тихое бренчание струн, пробивавшееся сквозь ровный гул города. Затем — гомон сотен голосов, не приглушенный и вежливый, как в столовой, а живой, хаотичный, переплетающийся в тугой узел споров, смеха и торга. Звук жизни. Он вел их, как маяк, в один из боковых проулков, зажатый между двумя исполинскими, стерильно-белыми башнями.
Здесь, в тени божественной архитектуры, раскинулся рынок.
Это был взрыв хаотичного творчества. Десятки существ всех форм и размеров разложили свои товары прямо на парящих платформах или кусках ткани. Вместо безупречных системных изделий здесь было царство уникальности. Глиняный горшок, на котором виднелся едва заметный, неповторимый отпечаток пальца мастера у самого обода. Клинок, в лезвии которого застыли радужные разводы — не дефект, а единственный в своем роде узор, рожденный в уникальном танце огня и металла. Кристаллы, тускло пульсирующие светом, в которых, как гласила табличка, были записаны «воспоминания о вкусе настоящего дождя».
Разнорабочий #734 замер, когда услышал обрывок разговора рядом. Костлявое, похожее на скелет существо в широкополой шляпе протягивало ангелу с медными крыльями небольшой амулет.
«Две недели», — проскрипел скелет. — «И ни часом меньше. Я вложил в него всю свою тоску по дому».
Ангел повертел амулет, и тот слабо вспыхнул теплым светом. «Идет», — кивнул он, и на мгновение их запястья, на которых не было никаких устройств, соединились невидимой связью. Сделка была совершена.
Две недели. Мысль показалась Разнорабочему дикой. Отдать две недели своей посмертной жизни. Добровольно приблизить свое окончательное стирание. За амулет.
А потом он посмотрел на товары вокруг. Музыкант, сидевший на ящике, играл простую, печальную мелодию на инструменте, собранном из каких-то трубок и проводов. Рядом женщина с кошачьими ушами жарила на открытом огне какие-то лепешки, и пряный, дымный аромат щекотал ноздри — настоящий, живой запах, а не стерильная симуляция.
И его пронзило холодное, логичное озарение.
Система могла создать что угодно. Безупречную еду, функциональную мебель, стандартное оружие. Но она не могла творить. Она могла лишь копировать. В ее изделиях не было ни искры создателя, ни уникальной истории, ни вложенного чувства. Они были пустыми.
Вот он. Фундаментальный изъян в Его последнем проекте, — прошептал Голос Критика, и в его тоне слышалось холодное, почти научное презрение. — Совершенство — это предел. Абсолютная копия — это тупик. Эта машина может воссоздать скрипку с точностью до атома, но она никогда не напишет подлинную мелодию. Она утратила божественную искру в тот самый миг, когда возомнила, что может заменить Его. Она раздает существование. Но только эти ничтожные души, носители Его случайного дара, способны создавать жизнь. Ирония, достойная эпитафии.
Он перевел взгляд на Сун Лянь. Она стояла неподвижно, ее ледяные глаза методично сканировали прилавки, толпу, товары. Она анализировала. Классифицировала. Искала уязвимости и закономерности в этой новой, непонятной ей системе.
Ее взгляд время от времени замирал. На музыканте, что бренчал незнакомую, но чем-то откликающуюся ей мелодию. На том вырезанном из тысячелетнего льда кинжале, что продавал какой-то голем. На маленьком камешке, который был подписан словами "воспоминания о уютном вечере в кругу семьи".
Разнорабочий заметил мимолётную, словно пробежавший по тротуару солнечный зайчик, мягкую улыбку, что коснулась её губ. А затем она снова продолжила осматривать вещи вокруг. Просто так. Как будто бы ей было достаточно уже просто наблюдать за этим местом.