Он снова пришел к ней. На этот раз не ночью, а поздним вечером, когда тени в соборе стали длинными и густыми. Он не пытался прятаться. Он просто вошел в подвал, отпер дверь своим ключом и вернулся в знакомое жилище.
Она ждала его. Или, может, просто всегда была здесь, в своем золотистом коконе, вдали от мира.
Он не стал нападать. Он остановился в нескольких шагах от нее, чувствуя себя неуклюжим в этой мирной тишине.
«Я пришел», — сказал он. Голос прозвучал глухо.
Она обернулась от стеллажа, на котором протирала какой-то древний кубок, и на ее лице появилась та самая нежная, тихая улыбка. Она ничего не сказала в ответ, просто кивнула. Словно его приход был самым естественным событием на свете.
Они сели за стол. Это уже стало рутиной. Привычкой. Странной, бессмысленной привычкой. Он пил чай, она сидела напротив, и они разговаривали.
Она рассказывала, что Святая сегодня устроила очередное «чудо», заставив засохшее дерево у храма пустить несколько зеленых листков. И что теперь весь город говорит о ее божественной силе. Он рассказывал, что бесчинства инквизиции вышли на новый уровень, и что скоро в городе не останется никого, кроме них самих и гор трупов. Они говорили о будущем. Вернее, она говорила. О том, что, может быть, однажды все это закончится, и в мире снова станет тихо. Он молчал, потому что знал — его работа как раз и заключалась в том, чтобы ничего не заканчивалось, а шло по строго прописанному сценарию.
В какой-то момент он поймал себя на мысли. Он знал ее прозвище из системного окна. Но он никогда не слышал его от нее.
«Как тебя зовут?» — спросил он, глядя в свою чашку.
Она на мгновение замолчала. Улыбка на ее лице стала еще более печальной, чем обычно.
«У меня нет имени», — тихо ответила она. — «Те, кто знает обо мне, обычно называют меня Иудой. Предателем».
Иуда. Предатель. Слова ударили его, как пощечина. Он поднял на нее глаза. Эти слова не имели к ней никакого отношения. Они оказались чужеродным, грязным пятном на ее образе. Он смотрел на ту, что лечила его раны, кормила его пирожками и дарила ему единственные мгновения покоя в этом проклятом мире, и понимал — он не сможет. Он не сможет назвать ее так.
«Можешь ли ты предложить другое имя?» — спросил он. — «Которым я мог бы тебя называть».
Она покачала головой, опустив взгляд.
«Не мне решать, как меня называть другим», — прошептала она. В ее голосе была безнадежность существа, которое так давно считает себя вещью, что забыло, каково это — иметь право голоса.
И он решил сам.
«Тогда я буду звать тебя Мария».
Она замерла. Застыла, как статуя, ее руки так и остались лежать на столе. А потом он увидел, как ее аметистовые глаза наполнились влагой. Крупные, прозрачные слезы покатились по ее щекам, беззвучно падая на грубую ткань монашеской робы.
Он испугался. Паника, холодная и острая, пронзила его. Он сделал что-то не так. Нарушил какое-то неписаное правило. Оскорбил ее.
Но прежде чем он успел что-то сказать, она сорвалась с места, обогнула стол и крепко, отчаянно обняла его, уткнувшись лицом ему в плечо. Ее тело дрожало от сдерживаемых рыданий.
«Зови меня так… пожалуйста… зови меня Марией», — прошептала она сквозь слезы, ее голос срывался. — «Пожалуйста…»
Он неуклюже, почти машинально, обнял ее в ответ, чувствуя, как ее слезы пропитывают его робу.
«Хорошо», — сказал он тихо, почти на выдохе. — «Хорошо, Мария».
Она вздрогнула, услышав это имя, и обняла его еще крепче. Он повторял его снова и снова, как заклинание, как единственное, что мог ей дать.
«Хорошо, Мария. Я буду звать тебя Мария».
Постепенно она успокоилась. Ее дрожь утихла. Она медленно отстранилась и подняла на него свое заплаканное лицо.
И улыбнулась.
Впервые ее улыбка не была сдержанной, тихой или печальной. Она была широкой, светлой и ослепительно яркой. Словно солнце пробилось сквозь многолетние тучи. Словно в этот самый миг она обрела свою вторую жизнь.