Он зажал уши ладонями, с силой вдавливая их в череп, словно мог физически выдавить из головы этот ядовитый голос.
Бесполезно.
Он знал, что это бесполезно. Голос был не звуком. Он был мыслью. Он был частью его подлинного, уродливого «я». Он с отчаянием распахнул глаза. Тишина, которую оставил после себя Голос Критика, была оглушительной. Она была хуже любого смеха, любого оскорбления. Она оставила его наедине с правдой.
Он медленно опустил руки. Взгляд упал на то, что лежало у его ног. Труп. Безликий, сломанный, ненужный. А потом на свои руки. Они были в крови. Липкой, быстро темнеющей на холодном воздухе.
«Расскажи мне о ней», — тихо, почти беззвучно прошептал он в пустоту своей головы. — «Расскажи мне ее грязь».
Он искал оправдание. Искал причину, по которой ее смерть будет такой же справедливой, как и смерть этого ничтожества у его ног. Он хотел, чтобы Голос вернулся и убедил его, что она — такая же гниль.
Но Голос Критика продолжал молчать.
Он подошел к ближайшему ручью, который бежал вдоль служебных построек, и опустил руки в ледяную воду. Она обожгла кожу. Он тер ладонь о ладонь, смывая кровь, но не чувство вины или ярости. Только пустоту. Он был инструментом, который только что дал сбой и от злости сломал другой инструмент.
Вымыв руки, он пошел обратно. К ней.
Сун Лянь уже вернулась. Она стояла посреди своих покоев, спиной ко входу, и молча смотрела на вышитого на гобелене тигра. Она не убирала оружие, не переодевалась. Она просто стояла и думала.
Разнорабочий #734 остановился на пороге. Он не произнес ни слова. Он просто смотрел на нее. Он впился в нее взглядом, фокусируя все свое Восприятие, всю свою боль и пустоту на этой одинокой, смертоносной фигуре.
И Голос вернулся.
Он не кричал. Он шептал. Ледяной, вкрадчивый шепот, полный фактов.
Ты хочешь знать ее грязь? Так слушай. Чтобы прорваться на следующий уровень своей дьявольской техники, она убила трех бродячих практиков. Она заперла их в ледяных коконах в тайной пещере. Неделю она поддерживала в них жизнь, пока мороз медленно, сантиметр за сантиметром, превращал их плоть в лед. Они были в сознании, они кричали, чувствуя, как их жизненная сила кристаллизуется прямо в костях, прежде чем она собрала ее, как иней с замерзшего окна.
Чтобы обеспечить поставки зерна для клана в голодный год, она организовала «нападение бандитов» на караван соседнего лорда, обрекая на голодную смерть две деревни. Десятки семей. Старики. Дети. Она убила своего учителя в секте Ледяной Смерти, чтобы занять его место и получить доступ к тайным архивам. Она растоптала больше людей во имя своего клана, чем ты видел за две свои никчемные жизни.
Разнорабочий #734 слушал. Но облегчения не было. Он смотрел на нее, и в ее грехах видел лишь уродливое отражение своего. Она совершала чудовищные, нечеловеческие пытки ради цели, ради своего клана. А он только что забил человека до смерти просто так. Чтобы выместить злость. Кто из них был грязнее?
Сун Лянь медленно обернулась, словно почувствовав тяжесть его взгляда. Их глаза встретились. В ее взгляде не было ни удивления, ни страха. Лишь холодная, глубокая усталость. Она видела перед собой не просто слугу-информатора. Она видела такого же, как она, человека с кровью на руках и льдом в душе.
«Этот союз обречен», — тихо сказала она. Ее голос был ровным, но в нем слышались нотки расколотого льда. — «Ли нам не союзник. Он волк, которого мой отец по глупости пустил в овчарню, надеясь, что тот будет охранять овец. Он хочет не сотрудничать. Он хочет подмять клан Сун под себя».
Она сделала шаг к нему.
«Я никогда не позволю этому случиться. Клан Сун не будет прислуживать никому. Сколь бы велик этот человек ни был».
Она остановилась совсем близко. В ее глазах он увидел не просто решимость. Он увидел фанатизм. Это сияние было сильнее всего, что мог бы чувствовать он сам.
«Мои взгляды в этом вопросе… несколько разошлись с отцом», — на ее губах появилась тень горькой усмешки. — «Отец велел мне найти способ… сблизиться с Ли. Соблазнить его. Стать его женщиной и тем самым укрепить связь».
Она посмотрела на свои руки. Руки убийцы.
«А я собираюсь его убить», — закончила она. — «Или по крайней мере умереть, пытаясь».