— Командир, и что нам теперь делать?
Стоило пожилому капитану выйти за двери тюремного блока, как его тут же обступили подчинённые, многие из которых ездили с ним на вызов к мотелю. Шeдший впереди заместитель явно нервничал:
— Только что звонили из больницы: молодой господин Чжао и впрямь остался жив! Но... но вы только представьте: получить столько пуль в упор и не умереть — во что же там превратилось его тело?!
Стоявших вокруг полицейских пробрал озноб; они закивали, вполголоса переговариваясь:
— И то верно, как же нам теперь расхлёбывать эту кашу?
— А как тут расхлебаешь?! — сквозь стиснутые зубы выругался капитан. — Кто же, чёрт побери, знал, что мы нарвёмся на такое дерьмо?! Мало того что наткнулись на представителя Лазурной Гавани, так ещё и связались с каким-то отмороженным психом... Да знай я заранее, каким боком это выйдет, ни за какие коврижки не поддался бы на уговоры этого Чжао!..
Тут он внезапно осёкся и с тревогой спросил:
— То, что мы от него взяли, уже вернули обратно?
Стоявший рядом патрульный закивал как болванчик:
— Вернули, всё до копейки вернули! Молодой господин... то есть этот Чжао без сознания, а больше никто ничего не видел.
— Зарубите себе на носу: мы просто выехали на рядовой вызов по звонку, ясно вам?! — Капитан обвёл подчинённых тяжёлым взглядом и перешёл на зловещий шёпот: — Этот Чжао совсем с катушек слетел! Поднял на уши все инстанции, решил провернуть дельце шито-крыто... Я-то думал, он просто хочет прижать хвост каким-то заезжим дальнобойщикам, а там, оказывается, замешан одарённый... Когда в деле крутятся такие безумцы, каким бы влиятельным ни было семейство Чжао, просто так спустить всё на тормозах им не удастся... Тем более что их сынка превратили в кусок отбивного мяса... И что только на него нашло? Раньше этот Чжао в таком безрассудстве замечен не был, с чего вдруг попёр напролом как слепой носорог?
Он тряхнул головой, отгоняя лишние мысли, и сухо отрезал:
— Если хотите сохранить головы на плечах, держитесь от всех этих людей как можно дальше и немедленно умывайте руки... Всё ясно?
Большинство патрульных, хоть и не знали всех тонкостей, послушно закивали, но один молодой полицейский всё же робко спросил:
— Но раз так, почему бы нам тогда было сразу не отдать стрелка людям из представительства Лазурной Гавани?
— У тебя вся съеденная каша в пузо ушла, а голове ничего не досталось?! — приглушённо рявкнул капитан. — Сынка Чжао изрешетили до полусмерти, неужели его семейка спустит это с рук?! Если бы мы отпустили стрелка прямо на месте, думаешь, клан Чжао не спустил бы три шкуры с нас самих?! Чёрт побери, в такой переделке единственное, что спасёт наши шкуры... — он сделал паузу и сквозь зубы отчеканил: — это действовать строго по букве закона!
У молодых патрульных даже глаза округлились: ещё никогда в жизни они не слышали от своего командира столь высокопарных казённых речей в приватной беседе.
...
...
В те самые минуты, когда Лу Синь в камере размышлял о тонкостях семейных взаимоотношений, на вертолётную площадку крыши Четвёртой народной больницы Седьмого города-спутника Центрального Города, рассекая лопастями ночной ветер, опустился вертолёт. Из кабины вышел слегка сутулый мужчина средних лет в строгом чёрном костюме, с аккуратно подстриженными усиками над верхней губой и дымящейся трубкой в зубах. Спустившись на лифте, он направился прямиком в оперблок.
В операционной шла экстренная операция; в металлическом лотке рядом со столом уже лежало больше десятка окровавленных сплющенных пуль.
На операционном столе покоилась совершенно целая, довольно симпатичная мужская голова, ниже которой расстилалось сплошное кровавое месиво из раздробленной плоти.
Увидев вошедшего мужчину с трубкой, хирурги почтительно расступились, уступая ему место у стола.
Ни у кого из врачей не повернулся язык напомнить посетителю, что курить в стерильной операционной строго воспрещается.
Мужчина внимательно и долго разглядывал лежащего на столе Чжао Хуэя; желваки на его скулах едва заметно напряглись.
Спустя долгую минуту он хрипловатым голосом нарушил тишину:
— Как это произошло?
— Работа одарённого, — вполголоса ответил стоявший за его плечом секретарь в безупречно сидящем костюме. — В его тело вошли двадцать четыре пули, но при этом не задет ни один жизненно важный орган. Не повреждена даже ни одна крупная артерия, разрыв которой привёл бы к смертельной кровопотере. Именно поэтому он всё ещё жив. Ни один обычный стрелок не сумеет разрядить в человека два магазина в упор с таким расчётом, чтобы жертву успели довезти до операционного стола живой.
Мужчина средних лет медленно кивнул:
— Где сейчас этот одарённый?
— Во втором следственном изоляторе Седьмого города-спутника, — тихо доложил секретарь. — Он не из наших городских структур, по предварительным данным — связан с Лазурной Гаванью.
— Лазурная Гавань... — задумчиво повторил мужчина, и его губы тронула слабая усмешка. В полумраке операционной, под резким светом бестеневых ламп, эта улыбка казалась зловещей, однако голос его звучал всё так же ровно и размеренно: — Этот мой отпрыск глуп, заносчив, бездарен и непомерно жаден, а вдобавок... страдает тем самым постыдным психическим отклонением, о котором и вслух-то упоминать неприлично. Но каков бы он ни был, он мой сын. И я знаю его как облупленного: он вечно пакостит по мелочи, но по натуре труслив и на крупную авантюру никогда бы не решился.
Он сделал короткую паузу и повернул голову к секретарю:
— Так за что же его изувечили до такого состояния?
Секретарь немногочисленно замялся:
— Похоже, всё вышло из-за того, что он принуждал к сожительству... одного из водителей каравана.
Мужчина нахмурился:
— Мужчину или женщину?
— Женщину, — ответил секретарь.
На губах мужчины заиграла холодная, кривая усмешка:
— С каких это пор человек с его наклонностями вдруг принялся принуждать к близости женщину-водителя?
На этот вопрос секретарь ответить не нашёлся и предпочёл промолчать.
— Приготовь мне пистолет и четыре полных магазина! — Мужчина круто развернулся и зашагал к выходу из операционной. — Каким бы никчёмным ни уродился этот оболтус, он моя плоть и кровь. Мой единственный сын. Я редко бываю дома и запустил его воспитание лишь потому, что сутками напролёт пропадаю в лаборатории на благо нашего Центрального Города. И если сейчас, когда моего сына превратили в живой труп, я спущу это на тормозах, как я потом посмотрю в глаза его покойной матери? Раз тот одарённый сотворил с ним такое, наверняка у него были на то свои причины, но это не имеет значения. Сначала я лично выпущу в него все четыре магазина, а уж потом ты спокойно выяснишь, из-за чего у них вышел весь этот сыр-бор. Раз он одарённый, полагаю, от такой мелочи он сразу концы не отдаст.
...
...
— Эй, пацан...
В просторной пустой камере Лу Синь смирно сидел на голых деревянных нарах, дожидаясь обещанного ужина.
Как вдруг из соседних секций, где после переселения арестантов стало весьма тесновато, раздался грубый окрик.
Мускулистый детина с крашеными в жёлтый цвет волосами и блестящей стальной коронкой во рту с силой загрохотал кулаком по железным прутьям:
— А ты у нас, гляжу, важная птица! И жратву тебе на заказ несут, и курево бегают покупать... Ну-ка колись, за какие такие грехи столь холёного барчука закинули в нашу дыру?
Лу Синь мельком взглянул на крикуна и снова опустил голову.
Пусть его и посадили под замок, но с этими отбросами у него нет ничего общего.
— Твою мать, я с тобой разговариваю, оглох?! — железная решётка вновь заходила ходуном от пудовых ударов. — Даже на нарах решил строить из себя белоручку?! Или тебя не учили здешним понятиям?!
Лу Синь тихо вздохнул, левой ладонью обхватил всё ещё подрагивающую от недавнего возбуждения правую кисть и продолжил молча размышлять о смысле жизни.
Шлёп...
Внезапно сквозь прутья прилетел чей-то грязный башмак; Лу Синь вовремя вскинул голову, и стоптанная обувка, просвистев прямо перед его носом, глухо шлёпнулась на бетонный пол у противоположной стены.
— Ха-ха-ха-ха!..
Обе соседние камеры взорвались громовым гоготом; скучающие уголовники ржали во все глотки, радуясь удачной забаве.
Лу Синь обречённо вздохнул, поднялся с нар и тихо пробормотал себе под нос:
— Ну, раз уж я всё равно уже сижу в кутузке...
Увидев, что новичок встал на ноги, соседи загоготали ещё пуще:
— Ну что, зацепило, щенок?! Давай-ка, подойди поближе к решётке, сейчас папочка быстро научит тебя хорошим манерам!..
Под этот дружный издевательский хохот Лу Синь повернулся и неспешно направился к боковой перегородке. Глядя в приближающиеся скалящиеся физиономии, он слегка размял шею, чуть пригнулся, после чего его тело пугающе сжалось, кости со странным хрустом сместились, и он, словно гуттаперчевый, беспрепятственно проскользнул сквозь узкий просвет между стальными прутьями прямо в левую камеру.
Глядя на то, как с лиц уголовников стремительно сползают ухмылки, сменяясь выражением дикого, суеверного ужаса, он одарил их самой тёплой и приветливой улыбкой:
— Добрый вечер. Чья это туфля улетела?
...
Когда молодой надзиратель, бегавший за ужином, вернулся с горячим контейнером риса с куриной ножкой и пачкой сигарет за десять монет и отпер железную дверь коридора, глазам его предстала живописная картина: в левой камере Лу Синь, оседлав крашеного блондина, методично вколачивал кулаки в его физиономию.
А вся остальная блатная братия вжалась спинами в дальние стены: кто с разбитым в кровь носом, кто с заплывшим глазом, а кто и вовсе со спущенными до колен штанами, судорожно прикрывая пах обеими руками.
Те самые головорезы, что в обычный день из-за любого косого взгляда готовы были разнести полкамеры, сейчас стояли тише воды ниже травы, не смея издать ни единого писка.
Опешивший надзиратель торопливо засвистел в свисток и заколотил дубинкой по прутьям:
— Это ещё что такое?! Что за беспорядки?! Ты почему людей калечишь?! И вообще... как ты туда пролез?!
Лу Синь послушно слез с избитого верзилы, подтянул спадающие штаны, змеёй изогнулся и всё так же буднично просочился сквозь решётку обратно в свою центральную одиночку.
— Я тут совершенно ни при чём, — с самым невинным видом оправдался он. — Я сидел себе тихонько на месте, никого не трогал, а этот гражданин принялся меня всячески оскорблять. Сперва я решил просто не обращать на него внимания, но он не унимался, а потом и вовсе снял ботинок и швырнул в меня. Ну не мог же я после такого не пойти и не проучить хулигана?
В подтверждение своих слов он выразительно сжал кулак, всем своим видом показывая, что парень он вообще-то очень грозный и спуска никому не даст.
Молодой надзиратель перевёл взгляд на узкую, шириной едва ли в кулак, щель между стальными прутьями, вспомнил строгое напутствие пожилого капитана перед уходом и мелко передёрнул плечами.
Помявшись с полминуты, он наконец выдавил:
— Ладно уж... — и с тревогой заглянул в левую камеру: — Он там хоть живой?
Стоявшие по стойке смирно вдоль стен арестанты синхронно затрясли головами: мол, живой, не извольте беспокоиться.
— Ну и славно... — с облегчением выдохнул надзиратель и, просунув сквозь окошко в решётке контейнер с едой и пачку сигарет, строго наказал Лу Синю: — В следующий раз, если кто будет доставать, просто зови охрану.
— Понял, буду знать, — послушно кивнул Лу Синь, бережно принял ужин с сигаретами, вернулся на свои деревянные нары и неспешно приступил к трапезе.
Аппетитный аромат жареной куриной ножки поплыл по этому на редкость тихому, уютному и дружелюбному изолятору.
...
...
Под дружное сглатывание голодной слюны из двух соседних камер Лу Синь доел свой ужин до последней рисинки, после чего, сидя на нарах, закурил сигарету, медленно выпустил колечко дыма и с удивлением покосился на тлеющий кончик: надо же, табак оказался весьма недурным.
Конечно, до тех сигарет с золотым фильтром, которыми его когда-то угощал заместитель директора Сяо, им было далеко, но уж точно куда приятнее дешёвого курева по три монеты за пачку.
Насытившись и наслаждаясь дымом, он решил подумать о делах насущных.
К примеру — о своих непростых взаимоотношениях с Отцом.
Когда Мама покидала их в Пустошах, в глубине души Лу Синь немного опасался, что, оставшись без её строгого присмотра, Отец воспользуется случаем, чтобы обидеть его с сестрёнкой или вообще сбежать на волю. Однако на деле Отец повёл себя на удивление покладисто и даже первым проявил к сыну добрую волю...
Да и сегодня в том мотеле его забота тронула Лу Синя до глубины души.
А раз так, не стоит ли и ему в ответ проявить к Отцу чуточку больше сыновнего доверия?
С самого момента перехода на вторую ступень он осторожно пытался нащупать почву для мирного сосуществования с Отцом, шаг за шагом углубляя взаимопонимание.
И плоды этих усилий были налицо: если раньше он держал Отца взаперти на кухне, боясь выпустить наружу хотя бы на миг, то теперь уже смело одалживал частицу его исполинской мощи. Впрочем, до конца избыть внутреннюю настороженность было невозможно — в обычное время он доверял ему от силы процентов на десять...
Во время нападения делегации Морской Державы на отель, будучи в скверном расположении духа, он открылся Отцу примерно наполовину.
А недавно во дворе мотеля в какой-то миг степень его доверия перевалила за семьдесят процентов.
Иными словами, в ту секунду Отец теоретически мог высвободить сокрушительную мощь, превосходящую даже ту, что стёрла в порошок Апостола в красном, и под шумок окончательно вырваться на свободу... Разумеется, это была лишь потенциальная возможность, без стопроцентной гарантии успеха.
А что случится, если уровень их взаимного доверия приблизится к ста процентам или достигнет абсолюта?
По правде говоря, Лу Синь даже с каким-то тёплым предвкушением ждал того дня, когда между ним и Отцом воцарится полный мир, согласие и безоговорочное доверие.
Вот только достичь такой идиллии будет явно непросто...
Как-никак и вкусы, и характеры у них совершенно разные: Отец обожает стряпать на кухне, а сам он больше любит вкусно поесть.
Отец взрывается по любому пустяку и жутко злопамятен, тогда как сам он...
Ш-ш-ш...
За крохотным оконцем под потолком зашелестел тихий, убаюкивающий дождь, незаметно начавшийся в ночной темноте.
В голове у Лу Синя прояснилось; вдыхая тянущийся из окна влажный запах прибитой дождём травы, он слегка приподнял голову.
Этот мир так прекрасен — и как же сильно он ему нравится.