Первый принц Империи, Серадин фон Селестиум, был постоянной головной болью императора.
— Ах, папа!..
— Я же говорил тебе звать меня Вашим Величеством!
— Ах... Да, да. Ваше Величество.
— Господи... эх, беда с тобой.
Слово «головная боль» вовсе не означало, что он был смутьяном, создававшим проблемы своими выходками.
Напротив, будь он обычным дебоширом, император почувствовал бы облегчение. Прояви принц дурной нрав и соверши проступок, у Лайонела появился бы враг, которого можно ненавидеть. Тот, кого можно безжалостно вычеркнуть из очереди на престолонаследие.
Серадин был, мягко говоря, чист душой. А говоря прямо — идиотом.
Характер Первого принца, балансировавший где-то между невинностью и глупостью, всю жизнь терзал сердце императора.
— Ваше Величество. Вот лепесток цветка желаний, говорят, он приносит удачу. Я нашел его в палисаднике своей новой резиденции.
Это случилось, когда Первый принц получил собственное поместье и переехал жить отдельно. Четырнадцатилетний Серадин разыскал лепесток цветка желаний, который почти не встречался в Императорском дворце, и преподнес его императору Лайонелу.
Говорили, что цветок желаний растет только на темных и сырых деревенских стенах. Люди приписали ему значение «удача», видя, как прекрасно он распускается вопреки суровым условиям.
Но в Императорском дворце, где всегда сиял яркий свет, а сады неустанно поливали и берегли, найти лепесток цветка желаний было почти невозможно.
Покои кронпринца пустовали десять лет. Именно там жил Лайонел до того, как стал императором.
И вот туда переезжал его старший сын. Должно быть, мальчик заметил цветок желаний, который слуги просто не успели убрать.
— Хе-хе. Надеюсь, будущее Вашего Величества тоже будет исполнено удачи.
—...Спасибо.
Взглянув на руки сына, протягивающие цветок, Лайонел увидел, что они испачканы в грязи.
Будучи сыном императора, правящего Империей, он мог бы просто поручить это слуге. Но юноше не хватило сообразительности додуматься до такого, им двигало лишь искреннее желание подарить что-то отцу в день рождения.
Эта невинность была настоящей.
И именно поэтому сердце императора Лайонела сжималось от боли еще сильнее.
Родись он в обычной семье, его пестовали бы с огромной любовью. Но бремя императора, удерживающего эту Империю, нельзя передать по наследству лишь за доброе сердце.
— Ваше Величество. В качестве подарка вам переданы двести белых коней от дома рыцарей с юго-запада, а также...
Пока растроганный цветком Лайонел на мгновение замолк, Второй принц Даркиель вклинился в разговор и принялся хвастаться приготовленным им роскошным подарком.
Впрочем, этот подарок приготовил не столько сам Даркиель, сколько стоявший за его спиной дворянский род.
Глаза Даркиеля уже блестели от предвкушения похвалы за столь внушительный и величественный дар.
А третий ребенок, Розевейль, подарила брошь с драгоценным камнем в форме цветка, сработанную ее маленькими ручками. Говорили, что это был шедевр, созданный тремя мастерами, каждый из которых инкрустировал свой самоцвет.
Младший сын был еще слишком мал и лишь плакал на руках у няни.
— Что ж. Спасибо вам всем.
Празднование дня рождения императора Лайонела проходило с пышным размахом: подношения прибывали от знатных родов со всех сословий, а также из соседних королевств и княжеств.
И среди всего этого изобилия подарком, который запал Лайонелу в душу, как и всегда, остался лепесток цветка желаний Первого принца Серадина.
Однако Серадин заставлял Лайонела тревожиться и по другим причинам.
— Ваше Высочество Первый принц. Вы подумали над тем, о чем я говорил ранее?
— Хм? О чем именно?..
— Об украшении кареты Вашего Высочества. Если прикрепить крылья в форме перьев к мифриловому щиту, изготовленному нашим родом, и повесить его на дверцу, это будет выглядеть просто великолепно.
— П-правда?
— Разумеется! Гном, которого пригласила наша семья, невероятно искусен в обработке мифрила. Если вы дадите нам шанс, мы сотворим для вас настоящий шедевр.
— Звучит замечательно. Но я слышал, что мифрил весьма дорог...
— О, не беспокойтесь об этом. В конце концов, мы делаем это для Первого принца. Мы возьмем с вас лишь полцены.
— Неужели правда можно?
— Конечно!
С другого конца зала донесся голосок какого-то прихвостня из графского дома, лебезившего перед Первым принцем, и этот звук неприятно резнул по ушам.
На первый взгляд диалог между его бестолковым старшим сыном и графским отпрыском казался безобидным предложением подарка. Однако истинный замысел был совсем иным.
Прежде всего, мифриловые щиты, производимые родом того графа, славились весьма недурным качеством.
Но принц, которого поддерживал этот делец, был Вторым принцем, Даркиелем.
Даркиель пользовался мощной поддержкой традиционных рыцарских родов, в то время как Серадина поддерживала центральная знать, состоявшая преимущественно из магов.
И ныне Империя явно отдавала предпочтение именно магам.
Так что же произойдет, если Первый принц Империи станет разъезжать с гербовым щитом — символом рыцарства, вывешенным в качестве украшения на карете?
Первый принц собственной рукой подорвет авторитет среди своих сторонников и вызовет недовольство у магов-аристократов.
—...Какой же дурак.
Даже если отбросить сложные политические интриги, брать деньги за размещение мифрилового щита на карете Первого принца было просто абсурдом.
Карета Первого принца сама по себе являлась ходячей рекламой. Любое украшение, размещенное на ней, мгновенно взлетало бы в цене.
И за это еще брать деньги? Да они должны умолять и приплачивать за честь выставить свой щит!
Наблюдая за тем, как Первый принц, неспособный просчитать даже такую мелочь, заглатывает наживку вместе с крючком, Лайонел почувствовал тяжесть в груди.
Он залпом осушил бокал шампанского.
Заметивший это герцог Сильмаран, эльф, взял слово:
— Вас что-то тревожит, Ваше Величество?
— А, герцог Сильмаран. Ничего особенного. Просто переживаю за ребенка.
— Переживаете за ребенка... Ха-ха, я эльф и пока не имею детей, так что мне этого не понять. Но люди, похоже, так спешат вступить в брак. Я служу уже третьему императору, а детьми так и не обзавелся.
— По эльфийским меркам вы ведь все еще в расцвете молодости?
— Говорят, молодость эльфов особенно долга. Возможно, поэтому мы так медленно взрослеем. Но, к слову, не лепесток ли цветка желаний у вас в руке?
— А, это? Подарок моего первенца.
— Подарил цветок... Похоже, Первый принц искренне любит природу. Черта, достойная мудрого правителя.
— Ребенок, любящий природу, ходит и срывает бутоны? Что за чушь...
Лайонел пренебрежительно взмахнул рукой. Он перевел разговор на то, что срывать цветы — это не любовь к природе, а ее уничтожение, но истинной причиной его жеста была заявленная мысль о том, будто у его старшего сына есть задатки мудрого правителя.
Ибо в его глазах это было категорически не так.
Знал ли об этом герцог Сильмаран или нет, но он лишь пожал плечами и произнес:
— Я и сам каждый день срубаю десятки деревьев, но при этом остаюсь эльфом, любящим природу.
— Ну, это...
Были ли это простые слова о том, что любовь к природе бывает разной? Или намек на то, что у старшего сына и впрямь есть черты мудрого правителя?
«Обучи его одному — он забудет одно, обучи десяти — он едва вспомнит одно, и у такого ребенка задатки мудрого правителя...»
Лайонел решил не искать в этом глубокого смысла.
Вместо этого он сделал то, что обязан был сделать как император.
— Бумага для магических свитков герцога Сильмарана ведь поставляется и рыцарским родам?
— Не напрямую, а скорее через семьи магов в виде готовых магических свитков. Рыцарские дома действительно покупают свитки и артефакты для защиты от магии.
— В таком случае можно включить в условия контракта на поставку запрет на продажу определенным семьям.
—...Чем-то неугодил конкретный рыцарский род?
Лайонел бросил взгляд на графа Мерлина, который все еще с увлечением болтал и смеялся с Первым принцем, и сказал:
— Налагать прямой запрет пока не нужно, достаточно просто подойти и сделать предупреждение. А именно — графу Мерлину.
— Графу Мерлину?
Проследив за взглядом императора, герцог Сильмаран быстро отыскал графа Мерлина — человека, который весело беседовал с Первым принцем.
— О чем мне его предупредить?
— О, да так, пустяк. Если ему так терпится водрузить мифриловый щит на карету принца, пусть вешает сколько душе угодно на карету второго.
— Рыцарский щит на карете Первого принца... Я понял, что вы имеете в виду.
Использовать одного из Пяти Великих Империи, эльфийского архимага, как обычного посыльного было явным расточительством, но разве не в этом заключалась привилегия императорского достоинства?
Лайонел считал: трон императора должен занимать тот, кто достоин его величия.
* * *
У его сына родился сын.
Его назвали Йоханнес фон Селестиум.
Старший внук императорской семьи.
Дворяне и вассалы со всех углов страны восторженно воспевали это событие как великое благословение для Империи.
Для любого рода, продолжающего свою династию — будь то скромный виконтский дом или единственный в своем роде императорский клан, — множить потомство считалось и долгом, и благословением.
В этом смысле рождение наследника по праву давало повод для праздника.
Но так ли все было на самом деле?
Лайонел продолжал хмуро размышлять.
Второй принц Даркиель, устремивший настороженный взгляд на новорожденного младенца, в эти дни больше не утруждал себя скрывать собственные амбиции.
Младший же проявлял скрытое величие. Среди наставников, обучавших Севериана, разносились слухи о его невероятно остром уме.
—...Ты хорошо постаралась.
Лайонел тихо прошептал это своей невестке, которая с трудом улыбалась в окружении членов императорской семьи.
Морщащееся личико младенца на ее руках разительно напоминало его старшего сына.
«Я беспокоюсь».
Лайонел не стал произносить это вслух.
Слова о том, что он опасается, как бы дитя не пошло в своего отца.
Он до сих пор не даровал старшему сыну титул кронпринца.
Обычно старший сын старшего сына, то есть старший внук, получал право на второе место в очереди на престол.
Но даже его отец, Серадин, все еще не получил титула кронпринца.
Строго говоря, Серадин занимал первое место в очереди, однако следом за ним шел не его сын, а младшие братья. Все зависело от воли Лайонела, и титул кронпринца мог перейти к другому. В таком случае место маленького Йоханнеса в очереди на престол отодвинулось бы невероятно далеко.
И не было сомнений, что Второй принц Даркиель и Третий принц Севериан рассчитывали именно на это.
— Тебе придется постараться, невестка.
Невестка, которую он выбрал, была старшей дочерью маркиза, вытесненного с центральной политической арены, — талантливой девушкой, добившейся выдающихся успехов в магадемии.
Семья маркиза ликовала, заявляя, что в их роду родился гений, и была несказанно рада, когда девушку утвердили в качестве супруги Первого принца.
Но в тот день на ее лице не было и тени счастья.
Она тоже все понимала.
Что, став супругой принца, она лишится возможности проявить свои таланты перед миром.
Женя сына на ней, Лайонел возлагал на этот брак две надежды.
Первой было упование на то, что невестка сможет изменить его сына.
«Говорят, на восточном континенте за морем слагают подобную легенду. Сказание о короле, который выдал свою умную дочь за дурака и превратил этого дурака в полководца».
В той истории роли дочери и зятя были поменяны на сына и невестку, но суть оставалась прежней.
Превратить глупца в умелого мужа способна лишь выдающаяся жена.
«Но в конечном счете это потерпело крах».
Даже после свадьбы характер Серадина ничуть не изменился.
Он по-прежнему не видел насквозь замыслов льстецов и не понимал и половины из того, что пытались донести до него отец и жена.
И в тот момент, когда Лайонел уже погружался в уныние, наблюдая за сыном, который разочаровывал его снова и снова, пришло время для второй надежды.
Прямо сейчас.
«Говорят, сын походит на мать».
Йоханнес, сын Первого принца Серадина.
Пусть старший сын ненадежен, но если у него родится дитя — старший внук, наделенный качествами настоящего императора, то Лайонел сможет со спокойной душой передать ему престол.
И хотя лицо младенца, точь-в-точь похожее на лицо Серадина, внушало ему тревогу, это оставалось его последней надеждой.
И именно в лоне этой надежды рос Йоханнес фон Селестиум.
И вот, когда Йоханнесу исполнилось девять лет, кое-что произошло.