Боже, это тянется целую вечность.
Казалось, почти все уже прошли, однако не было никаких признаков того, что его очередь наступит в ближайшее время.
— Могли бы хотя бы проводить групповые собеседования, а не по одному. Это просто жестоко...
Здесь даже не было системы номерков, так что узнать, какой он в очереди, не представлялось возможным.
Всё, что ему оставалось, — это усесться на полу у лестницы и ждать, пока назовут его имя. И это, как оказалось, было куда большим испытанием, чем звучало.
Хоть это и называлось местом, на деле это был просто голый гладко отполированный мрамор, и его тазовые кости медленно стирались в порошок.
— Ха-ах... тяжко.
Необходимость сидеть смирно без дела заставляла время ползти еще медленнее.
Он так долго бездельничал в ожидании, что уже успел умять немало Ферреро Роше.
Первые пара конфет были сладкими и вкусными, но после того, как он съел так много подряд, кончик языка заныл от сахара, а аппетит пропал напрочь.
Во рту всё еще стояло стойкое кофейное послевкусие, поэтому он по привычке тянулся за добавкой, но...
Ему следовало просто взять с собой воды.
Теперь же, когда он порылся в карманах, пальцы нащупали лишь аккуратно смятые обертки из фольги.
Осталась всего пара конфет.
Не так уж много, чтобы перебить вкус во рту.
«...Боже, когда это уже закончится».
Он разжевал последние кусочки орехов, застрявшие в зубах, и лениво постучал ногами по полу.
— Со Джун, ты не волнуешься?
Нерешительно спросила Лили, чья Церемония распределения уже завершилась.
— Хм? Не особо. Директор сказал, что провалиться нельзя, даже если выступишь плохо.
Перед тем как войти, она дрожала как осиновый лист, а вернулась совершенно вымотанной, и лишь сейчас наконец-то начала приходить в себя.
Наблюдая за ней, он подумал: «Она и правда сама всё усложняет».
Если подумать, то, что она прошла одной из первых, ничего не изменило. В любом случае приходилось ждать здесь.
— Поразительно. Я так нервничала, что едва могла выдавить из себя хоть слово...
Лили сидела со слегка унылым выражением лица, явно сникшая.
Прежняя дрожь еще не до конца утихла: кончики ее пальцев, лежавших на коленях, всё еще слегка подрагивали.
— Почему? Ты так сильно волновалась?
— ...Угу.
Не то чтобы запинка на паре слов была концом света.
Никто не мог быть идеальным во всём, но, видя, как она поникла, он вспомнил: она ведь всего лишь ребенок.
— Ладно, давай. Открой рот — скажи «а-а»!
Глядя, как она всё глубже погружается в пучину уныния, он снял фольгу с последнего Ферреро Роше в своем кармане и закинул конфету Лили в рот.
— В следующий раз получится лучше. Ешь и сиди тихо.
В этот самый момент он услышал, как назвали его имя.
Он поднялся со своего места и вложил самую последнюю конфету — ту, что действительно была последней, — Лили в ладонь.
— Ладно. Я скоро вернусь.
Он поднялся на платформу и прошел сквозь занавес. Перед ним появился коридор, который снаружи был абсолютно невидим.
«Лестница».
Прохладный ветерок мягко коснулся его лица.
Он медленно спускался по пологой каменной дорожке.
С каждым шагом вниз холод, куда более глубокий и пронизывающий, чем тот, что он ощутил у входа, начал ползти вверх от его лодыжек.
Наконец он вышел на широкое открытое пространство, и первое, что бросилось ему в глаза, — большой алтарь, расположенный в самом центре.
— Хм...
А за ним в торжественном величии возвышались пять каменных столбов.
На вершине каждого столба полыхало и ревело пламя разных цветов, в каждом из которых мерцали смутные очертания какой-то фигуры.
«Всё предельно ясно. Довольно легко читается».
Белый, красный, черный, синий, фиолетовый.
Черное пламя, настолько тяжелое, что поглощало окружающий свет, доминировало в центре, а прямо рядом с ним бушевало и вздымалось свирепое красное зарево, словно отказываясь оставаться в тени.
Синее пламя свободно перекатывалось, подобно океанским волнам, а фиолетовый огонь горел низко и неподвижно, излучая таинственное свечение.
И, наконец, пламя чистого белого цвета, вздымающееся с тихой непорочностью, будто таило в себе мороз.
Пять одиноких огней, горящих вместе, каждый своего цвета — это выглядело как сцена, прямиком взятая из мифов.
Топ-топ.
«Угх, у меня ноги онемели от того, что я так долго сидел».
Зрелище было захватывающим, если это слово здесь вообще уместно, вот только атмосфера внутри зала была отнюдь не гостеприимной.
Не просто холодной. Она казалась почти враждебной.
Он подошел к алтарю, слегка размял плечи, обвел взглядом языки пламени и заговорил:
— Здравствуйте. Я Пак Со Джун.
[…………]
Повисла короткая тишина, тяжелая от мороза.
С разных сторон послышались вздохи и тихие стоны, а затем из центрального пламени раздался низкий голос:
[Что ты такое?]
— Пак Со Джун?
На этот короткий ответ из фиолетового пламени раздался спокойный голос:
[Мы не спрашиваем твоего имени, дитя. Этот... дискомфорт. Что ты с собой сделал?]
В голосе звучало нескрываемое отвращение, рожденное чистым инстинктом, но Со Джун предвидел нечто подобное.
— А, это... просто мое телосложение. Если не брать в расчет определенные условия, моя предрасположенность находится в отрицательных значениях. Знаете, что такое Гейс? Вот это нечто подобное.
Говоря простым языком: слив характеристик.
[Мы спрашиваем не потому, что не знаем. Думаешь, в древние времена не было других, подобных тебе? Тех, кто нарушал все табу в погоне за силой, кто искал могущества через наложенные на себя ограничения — их было бесчисленное множество, они росли как сорняки даже тогда.]
Фиолетовое пламя взвилось выше, давя на воздух внутри зала.
[Но ни один из них не совершал ничего столь же безумного, как ты. Как ты вообще жив, неся на себе ограничения такого масштаба? Это нельзя списать на простую удачу.]
— А. Вот как?
Если бы ему пришлось описать одной фразой, что сейчас чувствовали божественные звери, то вышло бы так: дриада, посаженная посреди завода по переработке редкоземельных металлов.
Мимолетная тишина.
Под пристальными взглядами божественных зверей, прощупывающими саму его сущность, это мгновение странным образом затянулось.
[..........]
Фиолетовое пламя, которое некоторое время пребывало в глубоких раздумьях, наконец нарушило тишину и тихо пробормотало:
[...Ты непостижим.]
В эпоху мифов, когда боги и монстры сосуществовали друг с другом, а в мире дышали и жили всевозможные таинства, в тот самый момент, когда этот ребенок раскрыл бы свою истинную природу, его бы заклеймили отвратительной аномалией и раздавили.
То, что ценой его табу стало телосложение, вызывающее нутряное, сродни отвращению к тараканам чувство у любого существующего сверхъестественного существа...
Это было не просто ограничением. Это был осознанный поступок безумца, решившего стать чудовищем, которое никогда не сможет слиться ни с чем в этом мире.
Но божественный зверь, олицетворяющий мудрость, узрел куда более страшную правду, скрытую под поверхностью.
Для одних он будет грязью, подлежащей уничтожению. Для других — роковой притягательностью, зависимостью, пожирающей душу, словно наркотик.
То, что хрупкий человек нес в себе смертельное искушение, способное развращать и уничтожать сверхъестественных существ, само по себе было осквернением божественного и предреченной трагедией.
Тот факт, что он вообще был всё еще жив и дышал, являлся настоящим чудом.
[Нет нужды тратить время понапрасну. Разве здесь есть, что еще рассматривать?]
[Я отказываюсь.]
[Я тоже.]
Они были существами, взращивавшими терпение тысячелетиями, и давно уже достигли такого умиротворения, которое позволяло им смотреть в лицо практически чему угодно, не моргнув и глазом, но этот случай был исключением.
Даже для них, кто тренировался достаточно долго, чтобы называться божественными зверями, это было несчастьем, потрясшим их до глубины души.
Чем больше они старались сохранять самообладание, тем сильнее инстинктивное отвращение кололо их души, словно острая игла.
Словно единственная капля грязи, упавшая в чистый пруд — в этом дискомфорте они чувствовали не только то, как оскверняются их тысячелетние духовные практики, но и то, что сам их разум может не справиться с отвращением и выйти из-под контроля.
Продолжать смотреть на это непостижимое нечто перед ними было не испытанием выносливости. Это было больше похоже на самоистязание.
Секундное колебание, и они могли причинить непоправимый вред этому жалкому и опасному дитя.
В конце концов, божественные звери предпочли отвести взгляд — подавить свои эмоции и вытерпеть — пожертвовав долгом отбора.
[Ничего не поделаешь. Тогда я возьму этого ребенка.]
В ответ на мягкий голос, исходящий от белого пламени, фиолетовый огонь предупредил:
[Урсион, кажется, ты чувствуешь нечто отличное от остальных. Не могу сказать, что я до конца это понимаю, да и влияние на тебя, судя по всему, не столь сурово. Но будь осторожен: он — это болото. Я говорю это ради твоего же блага, а также ради блага самого ребенка.]
[Я буду иметь это в виду.]
Белое пламя по имени Урсион также ощущало легкую тревогу в присутствии этого ребенка.
Однако за этой тревогой скрывалось нечто иное — странная, необъяснимая тяга, которой было трудно подобрать название.
Фиолетовое пламя было существом, которое видело истину, сокрытую за любой завесой.
Урсион не отнесся к совету мудрого божественного зверя легкомысленно.
— Ну что, вы все закончили принимать решение?
Всё это время он стоял там, словно мешок с зерном, оставленный под дождем, и когда обсуждение между экзаменаторами, казалось, подошло к концу, он тихо вмешался в разговор.
[Прости, что заставили тебя ждать. Теперь ты можешь идти.]
При нормальных обстоятельствах ребенка бы сначала выслали прочь, прежде чем божественные звери начали совещаться между собой, но из-за минутной потери самообладания они совершенно забыли о присутствии постороннего.
«Это уже начинает утомлять».
— Да. Тогда я пойду. До свидания.
Он прошел обратно по коридору и вышел наружу. В одно мгновение взгляды всех собравшихся в зале устремились прямо на него.
В повисшей тяжелой тишине было названо имя следующего ученика, и Со Джун тихо направился к своему месту.
Лили, судя по всему, всё еще доедала шоколадную конфету, которую он дал ей перед уходом: ее маленькие губы двигались в размеренном, неторопливом жевании.
Выглядела она слегка ошеломленной.
— Я вернулся.
Услышав непринужденное приветствие, Лили широко раскрыла глаза и в суматохе закивала.
У нее был полный рот шоколада, и она не могла вымолвить ни слова — наблюдать за ее попытками было даже немного забавно.
— Не торопись. Жуй медленнее.
— М-м, угум!
◇ ◇ ◇
Переводил: Afmos
Редактировал: Afmos