Впервые за много ночей Алсиру приснилась наставница.
Он не считал себя по-детски сентиментальным человеком. Да и далёким отголоскам прошлого не придавал большого значения.
И всё же всплывшее старое воспоминание было драгоценным.
Возможно, оно всплыло в противовес близости смерти — из потребности вновь разжечь в нём стремление жить.
А возможно, ему просто хотелось снова услышать её голос. Вновь пережить ту тихую, жестокую тоску по прошлому, которая грозила захлестнуть его всякий раз, когда он вспоминал наставницу.
«У тебя талант».
Три слова, подаренные Алсиру в детстве, были проклятием.
Произнёсшая их женщина не была дурой. И не была из тех, кто лжёт.
Поэтому Алсир доверил ей жизнь.
В день, когда он услышал эти слова, он впервые убил. Женщина, которой предстояло стать его учительницей, улыбнулась.
«Хочешь научиться пользоваться мечом?»
Это было первое проявление доброты к нему за всю жизнь. Он согласился.
Он не мог знать, чего этот ответ будет стоить в следующие годы.
***
Первым делом Алсир заметил, что проснулся при дневном свете.
Обычная ночная тьма, сопровождавшая начало каждой петли, отсутствовала. Усталые глаза с трудом открывались: яркий свет давил на тяжёлые веки.
Хорошее начало, — вяло подумал он. Сто пятьдесят утр в одной и той же предрассветной темноте — и вот вместо неё его встречает солнце. Это странным образом сбивало с толку, но он всё равно был рад.
Где я?
Тело медленно возвращалось в мир живых, чувства приходили одно за другим. С большим трудом он открыл глаза.
Он лежал на мягкой постели; стены вокруг казались куда прочнее привычного сырого дерева его старой казармы. Солнечный свет проникал через окно из полированного стекла, а полупрозрачная ткань занавесок смягчала его блеск. В комнате было греховно тепло: пылающий камин не пускал холод внутрь — привилегия, обычно недоступная рядовым пехотинцам.
Множество незнакомых запахов осадило нос и язык. Каждый вдох был густо пропитан приторным металлическим запахом крови и резкой травяной жгучестью сильных алхимических солей. Лишь запах плавящегося воска ближайшей свечи делал эту смесь терпимой.
Точно не казарма 3-й нерегулярной.
Он попробовал пошевелиться, но едва начал, как его осадило множество острых мучительных ощущений: мерзкая пульсация за глазами, глубокая боль по всей груди, нестерпимые жгучие вспышки в разорванных мышцах рук и плеч.
Настоящему воину не пристало жаловаться на страдания, но Алсир не сдержал стон, опускаясь обратно. Грудь будто спаяли в жёсткий хрупкий блок; каждая связка скреплена тонким воском, готовым разойтись при малейшем движении.
Послышалась суета. Кто-то бережно удержал его. — Не двигайтесь. Вы ещё слабы после операции.
От рук на голом туловище Алсир вздрогнул. — Не трогайте меня.
Голос был постыдно слабым. Горло будто проглотило мешок битого стекла. Но сухого шипения и вспыхнувшего в нём насильственного намерения хватило, чтобы женщина убрала руки.
— Прошу прощения, — сказала она. — Пожалуйста, лежите. Тело восстанавливается, швы ещё не укрепились.
Зрение ещё отчасти мутилось, но даже одного взгляда хватило, чтобы понять: стоявшая перед ним женщина была исключительной красавицей — высокой, стройной девушкой с кожей бледной и безупречной, как снег, обдуваемый ветром. Чёрные, как воронье крыло, волосы ниспадали до талии; две короткие косички обрамляли лицо по бокам, а остальные волосы были собраны сзади в один хвост.
Её одежда, напротив, выглядела откровенно зловеще. Рукава изношенной хирургической формы были закатаны до локтей, а кожаный фартук запятнан тёмной кровью и другими телесными жидкостями.
Вместо украшений — тяжёлая цепь на шее с уродливым знаком: змея с человеческим лицом пожирает железный меч.
Знак Второго Святого. Академия даёт его лишь знатокам врачебного искусства.
Значит, лицензированный алхимик и аптекарь. В 3-й нерегулярной не было настоящего врача, тем более женщины.
Значит…
— Лагерь 4-й регулярной части, — прохрипел Алсир. — Добрался.
Девушка кивнула. Бледно-серебряные глаза, почти цвета воронёной стали, горели живым любопытством, изучая его. — Можно сказать, вопреки всем шансам.
Значит, получилось. Наконец вышел из второго набора повторяющихся дней.
Всего-то полгода, — едко подумал он.
Ему предстояло обдумать многое: что теперь случится, если он умрёт, что следует делать дальше. Но сейчас прежде всего нужно восстановиться. В нынешнем состоянии он едва мог двигаться, не говоря уже о сражении.
Уязвимость — состояние, которого он не терпел.
— Сколько я был без сознания? — спросил он. Каждое слово больно скребло горло. Он подозревал, что, применив «Погребальную песнь обречённого», что-то порвал. Придётся говорить тихо, пока горло полностью не заживёт.
Ответ аптекаря, однако, пронзил тревогой.
— Четырнадцать дней. Пятнадцать, если точно. Сейчас чуть после полудня.
— Что? — Слово вырвалось, прежде чем он удержал его; захватил яростный кашель.
— Не кричите, — сказала она, помогая ему успокоиться. — Я восстановила повреждённую гортань, но при новом напряжении рискуете остаться немым навсегда.
Женщина осмотрела плотные льняные повязки вокруг его туловища, проверяя, не начали ли раны снова кровоточить от приступа кашля. Алсир не обращал внимания на боль: его мысли кружились вокруг её предыдущего ответа.
Он провёл без сознания больше двух недель? Алсир не знал, что об этом думать. С одной стороны, это не сулило скорого восстановления. С другой, в этом было некое неожиданное продвижение: не сделав ничего, он так далеко ушёл от временной петли.
Лёжа на постели, напряг мышцы, перечисляя главные боли и пытаясь определить раны. Но их было слишком много; в конце концов сдался и спросил.
— Раны. Расскажите о них.
Хирург подняла голову. Свет из окна упал ей на лицо, показав, насколько она измотана. Выглядела так, словно не спала несколько дней. — Вашему телу нужен сон. То, что вы выжили, — настоящее медицинское чудо, рядовой Алсир.
— Уже проспал две недели. Больше тратить время не буду. Тело должно заслужить отдых.
— Заслужить отдых? — Она наклонила голову, бледный взгляд стал непроницаемым. — Вы не понимаете, что пережили? Довели тело до самого края смерти. Одна усталость от искусств едва вас не убила. Я лечила многих раненых, но не видела никого, кто сражается с таким пренебрежением к телу. Почти впечатляет.
Алсир усмехнулся. — Лестно. Но лучше подробнее о ранах, пожалуйста.
Хирург немного посмотрела на него и выдохнула.
— С чего начать… Если вкратце: нанесённый себе перелом черепа, весьма вероятная травма головы, открытый перелом левого запястья, несколько тяжёлых рваных и резаных ран рук и туловища, сильная кровопотеря и истощение, значительные повреждения мягких тканей и ушибы, два сломанных ребра и пробитое лёгкое, пробитая почка, множественные разрывы мышц, сломанный нос. Наконец, каким-то образом вы криком вызвали кровотечение в собственных голосовых связках.
Пауза. Видя невозмутимость Алсира, хирург продолжила с врачебной отстранённостью.
— Вам повезло, что у противника было сильное целебное зелье, — сказала она. — Оно сохраняло ваше состояние стабильным, пока я не доставила вас в свой лазарет. Но даже с ним без какого-то защитного навыка или навыка выносливости, который удерживал вас в живых после удара сильверитового топора воеводы, до моего стола вы бы не добрались.
— Хм. — Значит, Роланду полагается благодарность. После битвы он был настолько ранен и дезориентирован, что едва ли сам смог бы обыскать труп Бьорна и выпить зелье.
Приготовившись, Алсир заставил тело сесть.
Боль была… довольно страшной. Будто всё тело одновременно рвут, жгут и пронзают. Обычный человек, наверное, уже кричал бы. Но теперь «Переносимость боли» позволяла терпеть без обморока.
И, к лучшему или худшему, он переживал гораздо большее.
Хирург не пыталась остановить. Наверное, ожидала, что он сам потеряет сознание. Не будь настолько усталой, возможно, сказала бы что-то.
Сейчас же она с некоторым изумлением смотрела, как он всё-таки сел на постели, а затем пошевелил пальцами, тяжело и болезненно дыша.
— Сколько времени до полного восстановления? — задыхаясь, спросил он.
Её взгляд стал пристальнее: она заново оценивала пациента. — Обычно я сказала бы, что месяцы. Но вы кажетесь необычно крепким для солдата нерегулярных частей. Вы можете ходить?
Алсир нахмурился, чуя беду. — Зачем?
— Мастера и Великие мастера части хотели бы задать вам вопросы. Я в том числе. Я планировала оставить вас в постели, но раз вы, похоже, в ясном сознании и способны двигаться, не вижу причин не отвести вас к своему начальнику немедленно. Есть немало вопросов, на которые нам нужны ответы.
Алсир нахмурился. Мастера и Великие мастера — ранги выше Элиты. Хирург говорила: высшие командующие похода хотят видеть его лично.
— Допрос не может подождать? — попробовал он.
— Это вряд ли можно назвать допросом. Скорее беседа, — поправила она; выражение лица ничего не выдавало. Было трудно судить, насколько она искренна. — Несмотря на нашу репутацию, командиры 4-й регулярной части не привыкли наказывать солдат-простолюдинов за успехи, превосходящие ожидания. На самом деле как раз наоборот.
— Уверен, простой рядовой вроде меня недостаточно важен для внимания столь высоких особ.
— Простой рядовой не заслуживал бы и двух недель личного ухода лучшего врача части. И всё же вам дали эту привилегию, потому что вы больше не простой рядовой, Алсир Риверс. Вы перестали им быть в тот миг, когда убили варварского воеводу в одиночном поединке. Теперь вы представляете для нас интерес.
Он поднял бровь. — И какого рода?
Она слегка улыбнулась холодными глазами. — Целиком зависит от ответов позже.
Ни крупицы сочувствия.
Алсир усмехнулся. — Ладно. В таком состоянии двигаться неразумно, но выбора, полагаю, нет.
— Нет. Но это вас не убьёт, а этого достаточно. — Хирург помолчала. — Я введу смесь обезболивающего и стимулятора, чтобы вы не рухнули по дороге.
Губы Алсира дёрнулись. — «Клянусь своей клятвой: не позволю умереть». Так вы сказали на спине дрейка две недели назад. Теперь верю: уже тогда были готовы спасти никчёмного нерегулярного солдата вроде меня.
— Значит, помните. Можно убрать травму головы из списка. Хотя вопрос сомнительного душевного здоровья остаётся.
— Ещё я помню встречу с вами после битвы на Красной Изморози, — добавил он. — Вы и всадница на дрейке, и хирург? Как целительница оказалась на передовой в роли бойца?
— Преуспевать во многих ремёслах — привилегия талантливых, — пожала она плечами. В словах не было высокомерия. — В моём случае исполнять несколько ролей на протяжении похода вынуждает необходимость. Наши ряды редеют, а королевство многого требует от людей моего уровня.
Любопытно. Человек, искусный и в бою, и во врачевании? Такие встречались исключительно редко даже среди дворянских вундеркиндов и гениев. — Вы прежде всего воин или роль хирурга для вас важнее?
— Думаю, задаёте слишком много вопросов для своего положения. Протяните руку, пожалуйста.
Она потянулась к ампуле на столе. Набрала её содержимое шприцем и щёлкнула пальцем по металлическому кончику иглы, затем замерла, словно о чём-то задумавшись.
— Кстати, вы неправы, — сказала, не глядя.
— Что?
— Вы не никчёмны. Тот, кто так боролся за жизнь, не может быть никчёмным.
Алсир моргнул. Странно сентиментально после стольких сухих ответов. — Если речь об убийстве воеводы, я просто отчаялся. Ничего больше.
— Не о воеводе. О шрамах на спине.
Алсир заставил себя не вздрогнуть.
— Узнаю их, — осторожно, сдержанно сказала она. — Лишь определённая плеть оставляет такие глубокие раны. Вы были рабом-Безбожником.
Снова услышать эти два слова он не был готов. Внезапность застала врасплох.
— …Больше нет. — Алсир откинул одеяло и встал с постели. Мука движения была столь яростной, что даже самому себе не хватало воображения описать её. Едва встал, чуть не упал на колени. Но удержался, не желая показывать слабость.
[Переносимость боли повысилась до 42]
Он смахнул уведомление. Ища снаряжение, вместо него заметил позади зеркало в полный рост.
Волосы стали длиннее: свободно спадающие тёмные пряди уже касались задней стороны шеи. Подбородок и линия челюсти оставались гладкими, без настоящей щетины, — маленькое упрямое напоминание о его юности.
В другой жизни он мог бы быть красивым, но годы страданий и насилия оставили следы. В зеркале — худое, волчье, резкое лицо. Длинный шрам пересекал правую щёку, тени лежали под янтарными глазами: усталыми, потускневшими, но всё же несломленными.
Однако застыл он не от лица. Тело выдавало постыдную истину происхождения.
Алсир видел записи жестокого прошлого, высеченные по всей голой спине плетьми рабовладельцев.
На спине не осталось ни одного непрерывного участка ровной кожи. Противоестественные шрамы либо вздымались жгутами келоидной рубцовой ткани, либо лежали обесцвеченными канавами в мраморе мышц, испещрённом прожилками. Следы плети повсюду пересекались десятки раз; плоть превратилась в неровную мозаику серебристых рубцов, которые останутся с ним до конца жизни.
Будь плеть обычной, шрамы, возможно, со временем сгладились бы благодаря восстановительной крепости Системы. Но рабовладельцы не были обычными людьми: злобная магия каждого удара навечно выжгла отметины.
Алсир не назвал бы увечье достойным восхищения, но что-то в нём было. Возможно, недоверие к тому, что ребёнком пережил эти годы, когда раны были часты, а кровь ежедневно текла со спины потоком вина.
Тело во многом было как он. Невозможным образом сшило себя там, где должно было умереть.
Борец против судьбы.
Алсир отвернулся. Стыдно признать, но долго смотреть на увечье он не мог. Воспоминания вызывали желание насилия без причины и логики.
— Где оружие? — потребовал он.
— Может, сначала оденетесь? — Врач не отводила взгляда и не смущалась голым телом, даже когда он возвышался над ней.
— Мой кинжал, — почти прорычал Алсир. Терпение истончилось до нитки: непривычный срыв его обычного невозмутимого спокойствия. Возможно, раздражительность вызывала боль. Или её прежние слова задели сильнее, чем он думал. Смутившись, он заставил себя смягчить тон. — Где он?
Ответ был спокоен. — Остальная спасательная группа собрала снаряжение. По крайней мере, остатки. Должны были сдать в оружейную. — Она подошла, не боясь ярости. — Стойте спокойно.
Она старалась не касаться его больше, чем необходимо. Алсир смотрел, как она ввела ему в руку содержимое ампулы. Мгновенное облегчение мук разлилось по телу.
— Действовать будет лишь несколько часов. Наши припасы сейчас на исходе, так что большего дать не могу. — Пальцы ещё на секунду задержались у него на плече, словно она боялась, что он упадёт, прежде чем она отняла руку. — Меня зовут Ленора. Я лицензированный аптекарь и капитан 4-й регулярной части. Рада, что вы в порядке, Алсир. Было бы досадно, если бы после бессонной ночи я получила лишь труп.
— Взаимно. Вы заслужили мою благодарность за то, что сохранили мне жизнь. — Алсир повёл плечами, проверяя подвижность. — Дайте что-нибудь надеть, пожалуйста. И скальпель, если можете выделить. Не хотелось бы встречать людей 4-й регулярной части голым и безоружным.
Несмотря на её слова, он подозревал: не все на базе будут рады его видеть.