Предложение Хоэнхайм повергло меня в ступор — на мгновение в голове воцарилась абсолютная пустота.
Внезапно, без какого-либо вступления, она спросила, не хочу ли я поступить в Имперскую Академию.
Честно говоря, Академия была тем местом, куда большинство людей не могли попасть при всем желании.
И дело было вовсе не в банальном противостоянии простолюдинов и аристократов.
Академия, полностью оправдывая репутацию лучшего учебного заведения на континенте, требовала выдающихся способностей и не менее выдающейся платы за обучение. Не обладая богатством для покрытия этих расходов и выдающимся талантом, даже дворянин не мог переступить ее порог.
Откровенно говоря, эта мысль не оставляла меня совершенно равнодушным.
Получение диплома Академии повсеместно считалось самым быстрым путем к успеху и продвижению в этом мире.
Однако я тоже в свое время столкнулся с суровой стеной реальности и оставил мысли о поступлении.
Не то чтобы мне не хватало таланта.
Время, проведенное в Хейвене, предельно ясно доказало, что мои способности ничуть не уступали силе любого так называемого гения.
Мне не хватало средств, чтобы оплатить ошеломляющую стоимость обучения в Академии. Даже если бы я вложил туда все свои сбережения до последней монеты, меня выставили бы за дверь еще до окончания первого года. Накопленная мной к этому моменту сумма позволила бы обычной семье безбедно жить всю жизнь, однако мир знати и мир простолюдинов различались, в самом буквальном смысле, как небо и земля.
«Честно говоря, мне было бы неловко даже просить Сильвесту оплатить это за меня».
Подобные инвестиции предназначались лишь для самых многообещающих наследников великих родов. Если кто-то хотел учиться без финансовых забот, единственным выходом оставалась система стипендий, созданная для одаренных простолюдинов. Простолюдин, соответствующий общему уровню остальных поступивших студентов, мог продолжать обучение на полной стипендии.
…Но этот путь был для меня закрыт.
«Не то чтобы я стремился развязать войну с Императорским домом».
Еще в прошлой жизни, в Корее, престижные университеты всегда были окружены всевозможными махинациями при поступлении и отчаянными уловками. Этот мир ничем не отличался: с момента основания Академии здесь происходило бесчисленное множество подобных инцидентов. Аристократы, злоупотребляющие системой, созданной для простолюдинов, оставались вечной проблемой на протяжении всей ее истории.
И что же с ними происходило, спросите вы?
Стоит ли объяснять — Императорский дом вытряхивал эти благородные семейства до последнего зернышка, словно пшеницу при молотьбе.
Моя ситуация несколько отличалась, но факт оставался фактом: во мне текла кровь баронства Астрариус. Если бы мое благородное происхождение когда-нибудь раскрылось, вероятность того, что и я сам, и весь наш дом столкнемся с тяжелыми последствиями, была чрезвычайно высока.
Превыше всего я стремился вернуться в семью, добившись успеха, и возглавить ее. Когда этот день настанет, моя настоящая личность неизбежно раскроется, хочу я того или нет, и тогда Императорский дом, скрежеща зубами, явится прямо к нашим воротам.
Это была головная боль со всех возможных сторон.
«И все же — поступить в Академию?»
Прозвучала всего одна фраза, но эти слова несли в себе предельно ясный подтекст.
Оставь плату за обучение и все мелкие формальности мне. Если хочешь учиться, просто приди.
Искушение было сладким, словно шепот дьявола.
И предлагала это сама директриса Академии.
Именно это и пугало, заставляя поверить, что все действительно возможно.
«Если я приму это предложение прямо сейчас, смогу ли я действительно учиться в Академии?»
Где-то глубоко во мне зашевелилось предвкушение.
Однако в голове всплыла одна мысль, и я, посмотрев на Хоэнхайм, спросил:
— Директриса, простите мне мою излишнюю осторожность, но…
— В чем дело?
— Как много Империи сейчас известно о Демонических Существах?
Если слова Сильвесты были правдой, Демонические Существа продолжат появляться и впредь. И это еще не все: впереди таились опасности, которые потребуют лично разыскать Короля Демонов, считавшегося их повелителем, и даже Мировое Древо.
Если бы Империя уже знала обо всем этом, лучшего и желать нельзя.
Я мог бы перестать водить компанию с Сильвестой и просто идти своей дорогой.
Проблема заключалась в том, что если Империя не знала — если только Сильвеста готовилась к грядущим угрозам.
В таком случае у меня не оставалось бы иного выбора, кроме как помочь ей.
Каковы бы ни были обстоятельства, я не мог просто стоять в стороне и смотреть, как рушится мир.
— С какой целью ты спрашиваешь меня об этом?
— По правде говоря, есть кое-кто, кто направил меня сюда.
— …Ты готов рассказать подробнее?
— Конечно.
Но с другой стороны — неужели я действительно единственный способный человек в этом мире?
Даже без меня нашлось бы множество людей, готовых сделать шаг вперед, узнай они об опасности, грозящей миру. Империя, позиционирующая себя как главный оплот человечества, не стала бы исключением.
Так что стоило расширить игровое поле, пока представлялась такая возможность.
При нынешнем положении дел я рисковал оказаться на поводке у Сильвесты просто из-за разницы в осведомленности. В итоге меня бы использовали вслепую, заставляя следовать ее планам, и мне требовалась хотя бы одна страховка, чтобы этого избежать.
Разумеется, дело было не только в страховке.
В зависимости от того, как я разыграю карты, это могло послужить козырем, способным мгновенно устранить неравенство сил между мной и Сильвестой.
«Втянуть Хоэнхайм, а через нее — и всю Империю».
Оправдание для этого было более чем весомым.
Звезда Бездны, которую, как все верили, давным-давно с трудом одолели ценой жизни героя, вновь направила своих слуг в этот мир. Империя, скорее всего, уже пришла к выводу, что Демонические Существа появляются по всему континенту, и в худшем случае сам Король Демонов мог воскреснуть.
Поэтому я использую это как рычаг, чтобы втянуть Империю в игру Сильвесты.
Мне нужно было заставить Империю пристально следить за Сильвестой.
Она по-прежнему могла использовать свои знания для предотвращения гибели мира, но, по крайней мере, не смогла бы вмешиваться в мою жизнь сверх меры.
Говоря прямо, если Сильвеста действительно из кожи вон лезла из чистого желания спасти мир, этот расклад принесет ей только пользу.
«Я не говорю, что полностью разорву с ней связи, я просто заставлю Империю сотрудничать с ней».
И тогда я рассказал Хоэнхайм абсолютно все.
Неумелые попытки приукрасить или изменить историю лишь усложнили бы мне жизнь, поэтому я пересказал все пережитое в точности так, как оно происходило.
Хоэнхайм слушала с предельным вниманием.
Время от времени она кивала, показывая, что улавливает нить разговора, и в конце концов выслушала все, включая подробный рассказ о Сильвесте.
Узнав всю историю, Хоэнхайм погрузилась в раздумья.
В подобный рассказ явно было трудно поверить безоговорочно; на ее лице застыло серьезное выражение, и она, казалось, ушла в глубокие размышления. Я молча ждал, пока она соберется с мыслями, и спустя долгое мгновение она выдохнула и безмолвно поднялась со своего места.
— Это дело будет трудно представить в отчете без веских оснований. Мне нужно встретиться с упомянутым человеком лично, прежде чем я смогу вынести надлежащее суждение.
— Это значит…
— Мне придется отправиться в Хейвен.
Именно такой реакции я и ожидал.
Сколько бы ты ни говорил, люди, столкнувшиеся с чем-то невероятным, всегда должны увидеть это собственными глазами, чтобы поверить. Даже Сильвеста, державшаяся так, словно видела мир насквозь, неизбежно окажется застигнутой врасплох, представ перед Хоэнхайм, которая прожила целых триста лет.
— Мне пойти с вами?
— Нет, в этом нет необходимости. Я уже прибыла в Хейвен.
— …Прошу прощения?
Я захлопал глазами, ошеломленный сбивающими с толку словами Хоэнхайм.
Она совершенно точно стояла прямо передо мной, но при этом утверждала, что уже прибыла в Хейвен — что, черт возьми, это должно было значить?
— Считай это моим Эдиктом. Те, кто коснулся небесных Звезд или достиг Превосхождения, обычно обладают хотя бы одним.
Эдикт — власть, дарованная лишь тем, кто находится на самой вершине: Превзошедшим и Звездам.
Хоэнхайм сказала, что просто использовала часть своего Эдикта, его правящего закона, и что не стоит так удивляться.
— Алхимия — это дисциплина управления сущностью материи. Если один и тот же человек использует одни и те же материалы в одном и том же процессе, то получится один и тот же результат — в любом месте и в любое время.
Эдикт, который Хоэнхайм применила на этот раз, обладал силой игнорировать пространственные ограничения трансмутационных реакций, пока эти реакции не нарушали законы самой алхимии. Она объяснила, что до тех пор, пока она может указывать точные координаты, она способна проводить алхимические преобразования удаленно, независимо от расстояния.
— Конечно, само алхимическое преобразование должно выполняться мной лично. Такова природа этого Эдикта.
С этими словами Хоэнхайм полезла под плащ и достала Инвентарь.
Эдикт лишь сводил на нет ограничение расстояния, но материалы и само сотворение алхимии все равно должны были осуществляться ее собственными руками. По этой причине она всегда держала в своем Инвентаре богатый ассортимент ингредиентов и образцов.
— Гомункул прибыл в поместье Сильверссонов. Остальное я могу предоставить ему.
— Все в порядке?
— Та, что говорит с тобой прямо сейчас, тоже гомункул. Мое настоящее тело не покидало мастерской.
Это откровение выходило за рамки простого удивления — оно ошеломляло.
Хоэнхайм, с которой я разговаривал все это время, не была собой настоящей.
Наблюдая за тем, как я стою, лишившись дара речи от шока, она добавила еще несколько слов:
— Ну, не стоит беспокоиться. Все «мои» гомункулы синхронизированы в режиме реального времени.
Принцип создания гомункулов был прост.
「Если один и тот же человек совершает алхимическое преобразование, используя одни и те же материалы и следуя одному и тому же процессу, результат будет идентичным — где бы это ни происходило.」
Утвердив эту совершенно очевидную логику, алхимия Хоэнхайм избавилась от пространственных ограничений.
И закон, который она только что раскрыла, следовал непосредственно из предыдущего.
「Если получен одинаковый результат, значит, этот результат представляет собой одно и то же — они не различны, а являются одним и тем же существованием.」
Гомункул, созданный Хоэнхайм, достигшей вершины алхимии, был совершенен и лишен малейших изъянов.
Гомункул, идеально воспроизводящий «Хоэнхайм», структурно ничем не отличался от оригинала.
Следуя этой логике, Хоэнхайм соединила свое настоящее тело и копии в единую огромную сеть, подобную паутине нейронных связей.
— Приемы, которые я освоила за долгую жизнь.
Даже для моих ушей абсолютного профана подобный уровень мастерства внушал благоговейный трепет.
Закончив объяснение, Хоэнхайм тихо и весело улыбнулась.
— Теперь я откланяюсь. Хорошенько подумай над вопросом с Академией и сообщи свой ответ Хоэнхайм в Хейвене.
— А — да, хорошо.
Видимо, удовлетворенная моим ответом, Хоэнхайм слегка склонила голову на прощание.
— Отдохни как следует перед уходом. Я заранее забронировала эту комнату на свое имя, так что до конца дня тебя никто не побеспокоит.
С этими напутственными словами Хоэнхайм покинула комнату с едва заметной улыбкой.
Я тихо выдохнул и откинулся на спинку стула, позволяя улечься смятению, бушевавшему во мне последний час.
И тут внезапно меня осенила мысль.
— …Разве она не говорила что-то о сделке?
Когда она впервые заговорила об этом, Хоэнхайм совершенно четко предложила сделку.
А сделка по определению подразумевала обмен — то, что обе стороны отдают и получают к взаимному удовлетворению.
Произошедшее же сейчас было абсолютно односторонним. Я только получал.
«Она не похожа на человека, способного совершить подобную ошибку».
Я прокрутил весь разговор в памяти, гадая, не упустил ли чего-то, но нет — все действительно закончилось тем, что я лишь получил выгоду и ничего более.
Хоэнхайм просто сделала предложение поступить в Академию, выслушала мою историю, объяснила свой Эдикт и ушла.
Она не получила от меня абсолютно ничего.
— Что за чертовщина.
Алхимик, проживший триста лет.
Даже ее психологические игры были делом нешуточным.