Грохот!
— Ай.
На голову посыпались древние книги, и меня качнуло.
Нет уж. Позволить редким фолиантам валяться по полу я точно не мог.
Пришлось задействовать нечеловеческую реакцию и переловить всё до последней книги.
В воздух взметнулось облако серой пыли.
Я несколько раз чихнул подряд, пытаясь вытряхнуть её из носа.
— Кто вообще так плотно забивает полки?
Руки, волосы, лицо — всё в пыли.
Я отряхнулся, словно мокрая собака, и выбрался из узкого прохода между стеллажами.
На звук поднял голову хранитель архива древних книг.
Маленький, уже очень пожилой старик.
Очки на широком носу явно давно не видели тряпки: стёкла покрывали мутные разводы.
Он закрыл книгу, которую читал, и вытянул шею.
— Книги портить нельзя, молодой человек. Даже если ты Герой. Сюда вообще допускают считаных людей, а читать эти материалы можете только двое — ты и Её Величество. Настолько они редкие и ценные.
— Буду осторожнее.
Я ожидал разноса, но старик говорил совершенно спокойно.
Неловко улыбнувшись, я донёс пойманную стопку до стола.
Книги легли на стол с тяжёлым стуком, снова подняв пыль.
Я разогнал её ладонью и осторожно открыл верхний том.
В Королевстве Кайрос прошлое тоже охраняли строго.
История основания страны почти соприкасалась с мифом, но что именно происходило в точке их соприкосновения, знали немногие.
Место, где закончилась эпоха мифов и началась история.
Именно туда я пытался докопаться.
— Хорошо.
Начал я с большим энтузиазмом.
Но…
«…провозгласил основание государства, сделав столицей крепость в Кайросской котловине».
Практической пользы — почти никакой.
Я перевернул последнюю страницу уже третьего тома и тяжело вздохнул.
Даже старые исторические записи были в основном попыткой обосновать мифическую законность королевской власти.
Деяния героев конца эпохи мифов описывались подробно.
О злых богах и Бедствиях — редкие, обрывочные строки.
«Седьмое Бедствие станет началом и концом всех Бедствий».
Потому его и называют Источником.
Эта фраза была даже в священном писании.
Говорят, её оставил в последние годы эпохи мифов оракул злых богов — одновременно их воплощение.
Истекавший кровью из глаз, носа, ушей и рта, он проклял мир, в котором победил бог света, и умер.
— Нельзя было сказать хоть что-нибудь прямо и по-человечески?
Я недовольно откинулся на спинку стула.
Впрочем, ругать давно умершего человека бессмысленно.
Священный меч наверняка знал хоть что-то — всё-таки сам пережил ту эпоху.
Но сколько я ни спрашивал, в ответ получал непривычно уклончивые фразы.
Я собрал книги и отнёс хранителю.
Старик посмотрел на стопку через мутные очки.
— Нашёл то, что искал?
— Нет. Информации здесь немало, и она ценная. Но нужного мне нет.
Я пожал плечами.
Хранитель будто заранее ожидал такой ответ и тихо, горьковато хмыкнул.
— Между пыльных страниц ты этого и не найдёшь. Даже люди, писавшие эти книги, скорее всего, толком не знали, что тогда случилось.
Он забрал тома морщинистыми руками и отложил в сторону.
— Для восстановления истории эти записи бесценны. Но именно потому они ограниченны. Того, что ищешь ты, здесь нет. Скорее всего, в виде записей это вообще нигде в мире не сохранилось.
Я нахмурился.
Будто сам мир поставил перед Седьмым Бедствием табличку: «Доступ запрещён».
— Забавный ты человек. Уже победил четыре Бедствия, а последнее оставшееся даже не думает показываться — сидит где-то в неизвестности. Зачем так упорно копаешь? Чего ещё хочет Герой, четырежды спасший мир?
— Дело не в том, чего хочу лично я. Просто…
Хочу спасать людей.
Хочу, чтобы этот мир жил дольше.
Но вслух я этого не сказал.
Старик подпер щёку рукой, долго смотрел на меня и наконец вздохнул.
— У злых богов были оракулы. По сути — их воплощения. А у бога света не было никого. Герои говорили не от имени бога, а от имени людей. Мне кажется, возможно, именно этого бог света и хотел.
Люди, объявлявшие себя голосом бога, конечно, появлялись.
Но уже после конца эпохи мифов.
— Почему боги вообще исчезли из этого мира, мы не знаем. Нынешняя Церковь Чистоты уже очень давно не может говорить с богом. Я ни в коем случае не отрицаю смысла её существования, но…
Незаметно рассуждения хранителя превратились почти в стариковские жалобы.
Некоторые слова зацепились в голове.
Но сейчас я всё равно не мог продвинуться дальше.
Пусть пока цепляются.
Кроме как думать над ними, мне всё равно ничего не оставалось.
— Извини, что мало чем помог. Останешься ещё или пойдёшь?
— Вернусь. Спасибо, что вообще позволили сюда войти.
Я поклонился и покинул архив.
Лето было в самом разгаре.
По всему дворцу разносились голоса разгорячённых рыцарей с тренировочных площадок.
— Почему ты не рассказываешь мне то, что помнишь?
[Памяти о тех временах, когда я была только мечом, у меня нет, Иллой. Я знаю куда меньше, чем тебе кажется.]
Она всё-таки не собиралась говорить.
Я прищурился.
— Знаешь и просто отрицаешь?
[Даже если знаю, большая часть этих сведений тебе ничем не поможет.]
Я задумался, почему Священный меч не хочет говорить ни о Седьмом Бедствии, ни об эпохе мифов.
— Опять туманными фразами. Любая информация может пригодиться.
[Спешкой это не решить.]
Она была права.
Меня цепляло другое.
Обрывки слов наслаивались друг на друга, будто мусор у стены, которому некуда дальше катиться.
Дело было не только в том, что память об «оригинале» больше ничего не подсказывала.
Казалось, если я сейчас махну рукой и всё каким-то чудом само закончится хорошо, я пропущу нечто, что обязан был понять.
— Ладно. Сначала разберу то, что уже собрал.
Нельзя отпускать эти зацепки.
Случайные мысли.
Фрагменты.
Нужно удержать их и сложить вместе.
Всё, что я до сих пор пропускал.
[Иллой.]
Голос Священного меча оборвал мысли.
Совсем рядом фыркнула лошадь.
Я повернул голову.
Четырёхколёсная карета остановилась прямо передо мной.
По лицу ударило горячее дыхание животного.
— Эй, твою мать! Ты чего посреди дороги встал?!
Кучер орал во весь голос.
Я дёрнулся назад и поклонился.
— Простите.
— Псих. Умирать собрался — так хоть без чужой помощи! Ты чей сынок вообще, что…
Кучер замер.
— А-а… Господин Герой! Я… я не то хотел сказать…
— Всё нормально. Это я загородил дорогу. Простите.
Я поспешно ушёл.
Прохожие смотрели наполовину на меня, наполовину на кучера.
Неловкость стала такой плотной, что я вообще скрыл присутствие и исчез из виду.
На улице, которую я оставил позади, ещё долго не раздавалось ни звука.
[Прогуляйся. У тебя голова уже переполнена.]
Я кивнул.
После Тумана я прекрасно знал: если позволить мыслям тащить тело за собой, обязательно натворишь глупостей.
Нельзя давать мгновенной мысли полностью управлять действием.
— Давай выйдем подальше.
Подавив боль в сердце, я поднял ману.
Земля оттолкнула меня, я мягко принял этот толчок ногами и взмыл вверх.
Один раз можно и не показывать пропуск у ворот.
Я бросил тело в небо.
Солнце сияло ярко, уже клонясь к закату.
Странное чувство.
Восход и закат всегда казались чем-то огромным.
А сейчас рядом с ними я не чувствовал себя маленьким.
Земля осталась далеко внизу.
Я был далёк и от неё, и от неба.
[Ну как?]
Вопрос был расплывчатым, но я понял.
— Свободно. Кажется, можно отправиться куда угодно. Настоящая привилегия.
[Ты ведь действительно можешь отправиться куда угодно.]
Я кивнул прямо в воздухе.
И вдруг вспомнил место, куда захотелось попасть.
Повернул и зашагал по небу.
К ощущению опоры под пустотой я всё ещё не привык.
За стенами столицы.
Дальше на юго-восток, в глубь материка.
Я никогда там не был.
И всё же знал дорогу.
Шёл по следам воспоминаний и прошлого, которых у меня не существовало.
[Ты, как обычно, выбираешь странные места.]
— Почему-то кажется, что мне нужно туда. Я давно должен был хотя бы раз прийти.
Я едва заметно улыбнулся.
Впереди лежала равнина.
Высокая трава качалась между редкими кустами.
Я плавно опустился на землю.
Трава от движения легла в другую сторону.
Внизу ещё угадывался след старой дороги.
— Давно не виделись.
Слова сорвались сами.
В голове всплыло смутное воспоминание, которого у меня быть не должно.
Наверное, память Иллоя до моего появления.
А может, мне просто хотелось так думать.
Каменная дорога местами ещё сохранялась.
В её конце показались развалины.
Огромные руины среди травы и камня выглядели почти нереально.
— Помнишь века, которые провела там?
[Ещё бы.]
Сотни лет.
А может, тысячи.
Все эти века она, Священный меч, ждала здесь человека, который выберет её.
Она ответила тихо, будто сама смотрела назад через прожитые века.
— Тебе не было одиноко?
Глупый вопрос.
Я и сам это понимал.
Она первой рассмеялась.
Я неловко усмехнулся в ответ.
Её смех смешался с лёгким ветром.
[Скучно не было. Захочу — сплю. А ещё забавно было смотреть на людей, которые приходили выдернуть меня из камня. Что? Жалеешь меня?]
— Может быть. Иногда всем нужно немного сочувствия.
[Забавно. Сочувствуешь какому-то мечу. Лучше бы научился иногда сочувствовать самому себе.]
Потому что ты не «какой-то меч».
Слова поднялись к горлу и повисли на языке.
Я всё-таки проглотил их и подошёл ближе к руинам.
— Значит, здесь.
Место, где всё началось.
Место, где было решено, что Иллой станет Героем.
Почему-то здесь было спокойно, словно я вернулся домой.
В руинах чувствовалась святость храма.
Наверное, когда-то это и был храм.
Я взглянул на камни под ногами и подошёл к плите в центре.
[Видишь длинную щель?]
— Да. Ты стояла здесь?
Посередине плиты тянулся узкий продолговатый паз.
В нём собралась дождевая вода.
— Интересно, придётся ли когда-нибудь вернуть тебя сюда?
[Не думаю. Или ты уже хочешь от меня избавиться?]
Я рассмеялся.
Отвечать на такой вопрос не требовалось.
На душе было странно тоскливо и тепло.
Я продолжал смотреть на камень.
Дождливый день.
На плите сидел Иллой, прижимая к себе Священный меч.
Он долго держал голову опущенной, а потом вдруг поднял её.
Наши глаза встретились.
В его глазах отражались тучи и лес.
Я вглядывался в них молча.
Пусто.
Лишь оболочка — гладкая, как зеркало.
***
Когда я вернулся в штаб, уже стемнело.
У двери ощущалось чьё-то присутствие.
Я слегка нахмурился.
Дафна и Марианна ещё не должны были возвращаться.
— …Что здесь случилось?
Я распахнул дверь и вошёл.
Первым пришёл запах.
Грязная вода.
Мокрая ткань и металл.
И совершенно отчётливая кровь.
Глаза привыкли к темноте и сразу нашли человека, лежавшего на полу вестибюля.
— Господин… Герой.
Лицо знакомое.
Чёрное облачение — одежда инквизитора.
Едва слышное дыхание.
Слабый голос.
Я мгновенно оказался рядом и поднял раненую.
Капюшон сполз, открывая лицо молодой девушки лет восемнадцати, с волосами, собранными сзади.
— Что произошло?
Я поднял немного маны и остановил кровь.
Чтобы увидеть рану, пришлось разорвать плащ и рясу.
Порез был глубоким.
Состояние — тяжёлым.
Я понемногу передавал ей ману, помогая телу держаться.
Губы зашевелились.
— Наёмник… Епископ…
Следующие слова заставили моё лицо окаменеть.