Бар оказался ближе к казармам, чем я ожидал.
Не приличное офицерское заведение с чистыми скатертями, приглушённой музыкой и людьми, которые говорят так, будто каждое слово должно пройти проверку у дворецкого.
И не подвальная дыра, где после полуночи можно купить нож, слух или чужое имя. Что-то среднее. Узкое помещение на углу казарменного района и старой торговой улицы: тёплый свет, деревянные столы, низкий потолок, запах жареного мяса, дешёвого пива, мокрой шерсти и чужих разговоров.
На вывеске над дверью был нарисован золотой лев с кружкой в лапе.
Лев выглядел пьяным.
Это, видимо, считалось частью очарования.
Мелиса вошла первой.
Я ожидал, что она оглядит помещение, оценит выходы, расстояние между столами, качество ножей у посетителей и возможность использовать стойку как укрытие. Она, вероятно, всё это действительно сделала. Просто одновременно успела улыбнуться бармену так, будто пришла домой.
— Лиса! — громко сказал бармен, едва увидев её. — Живая, целая и опять в форме. Плохой признак. Значит, кому-то сегодня испортили жизнь документами.
Он был крупным мужчиной лет сорока пяти, с рыжей бородой, круглым лицом и руками, которые могли одинаково уверенно держать кружку, дубинку или должника за воротник. За стойкой он двигался быстро, несмотря на размеры, и смотрел на Мелису не как на кардинала, а как на постоянную посетительницу, которая уже успела надоесть и потому стала своей.
Мелиса подняла палец.
— Тобиас, если ты снова назовёшь меня Лисой при моём новом подчинённом, я официально внесу тебя в список угроз дисциплинарной устойчивости Серого Пера.
— Новом подчинённом? — Бармен перевёл взгляд на меня. — Ого. Значит, слухи не врали. Тебе всё-таки дали живых людей под командование.
— Вопреки здравому смыслу и молитвам нескольких преподавателей Академии.
— Бедняги.
— Преподаватели?
— Люди.
Мелиса рассмеялась.
Я остановился у входа на полшага дольше, чем нужно было.
Она здесь была своей.
Не просто знала место. Не просто бывала. Её встречали без страха, без вытянутых лиц, без попытки срочно вспомнить правильное обращение к старшему легату.
Бармен называл её прозвищем. Она угрожала ему списками с таким видом, будто это продолжение старого спора, а не предупреждение представителя Серого Пера.
В казармах она была холодной линией на карте.
Здесь — человеком, который умел смеяться до того, как сел за стол.
— Арден, — сказала она, обернувшись. — Вы зависли у двери. Это тактическая оценка помещения или попытка сбежать?
— Первое.
— Жаль. Второе было бы забавнее.
— Почему?
— Я бы посмотрела, как вы формулируете отступление от пивной стойки в служебном отчёте.
Бармен хмыкнул.
— Тебе как обычно?
— Почти. Сегодня у нас исторический вечер. Дайте нам стол у стены, два напитка и кусок “Киндер Буено”.
Я посмотрел на неё.
— Что?
— Кусок торта, — пояснила она. — Не оружие массового поражения. Хотя зависит от количества сахара.
— Вы заказываете торт.
— Да.
— В баре.
— Удивительно, но люди иногда едят сладкое не только на приёмах у тётушек и похоронах неприятных родственников.
Бармен поставил локоть на стойку и с интересом посмотрел на меня.
— Он всегда такой?
— Мы знакомы меньше суток, — сказала Мелиса. — Но, по предварительной оценке, да.
— Сочувствую.
— Мне или ему?
— Империи.
Мелиса снова рассмеялась.
Я не понял, почему это было смешно.
Но решил не уточнять.
Стол у стены действительно оказался хорошим. Спиной к стене, вид на вход, вид на стойку, окно справа, запасной выход у кухни. Мелиса выбрала его первой, но села не спиной к стене, как сделал бы я, а боком, будто оставляла лучший обзор мне.
Или проверяла, замечу ли.
Я заметил.
— Вы часто здесь бываете, — сказал я, садясь напротив.
— Часто — это если считать по меркам приличной аристократки или по меркам человека, который пережил Академию и нуждался в углеводах?
— По служебным меркам.
— Тогда недопустимо часто.
Она сняла перчатки, аккуратно сложила их рядом с папкой и вдруг стала выглядеть моложе. Не слабее. Просто исчезла та тонкая чёрная оболочка, которая весь день держала её голос, лицо и жесты в идеальной форме.
Бармен принёс заказ быстро.
Перед Мелисой поставили кружку пива и большой кусок торта с кремом, шоколадом и чем-то светлым внутри. Торт выглядел слишком сладким даже на расстоянии. Рядом легла маленькая вилка.
Передо мной появилась тёмная кружка с напитком, плотным, почти чёрным, с густой пеной.
— “Главный Император”, — объявил бармен. — Крепкий, горький, самоуверенный. Обычно берут те, кто хочет показать, что у них внутри тоже устав.
Мелиса посмотрела на кружку, потом на меня.
— Даже тут Император.
— Название напитка не имеет отношения к политической позиции заказчика.
— Конечно. Просто вы пришли в бар, чтобы отдохнуть от казарм, и заказали себе “Главного Императора”. Очень независимый выбор.
— Я не выбирал. Бармен поставил.
— А вы не отказались.
Я посмотрел на кружку.
— Отказ мог бы выглядеть как неуважение к названию.
Мелиса замерла с вилкой у торта.
Потом медленно положила её обратно.
— Арден.
— Что?
— Это была шутка?
— Нет.
— Прекрасно. Значит, ещё смешнее.
Бармен довольно кивнул.
— Точно свой человек, Лиса. С такими скучно не бывает. Они просто не знают, что участвуют в веселье.
— Вот видите, — сказала Мелиса. — У вас талант.
— К чему?
— Развлекать людей полным отсутствием намерения их развлекать.
Я сделал глоток.
“Главный Император” оказался горьким, тяжёлым и крепким. Название было излишне театральным, но сам напиток — приемлемым.
Мелиса тем временем отрезала кусок торта, съела его с выражением почти боевой сосредоточенности и запила пивом.
Я посмотрел на это молча.
Она заметила.
— Говорите.
— Это странная связка.
— Торт и пиво?
Удивилась она.
— Да.
— Вы осуждаете?
— Я анализирую.
— Ещё хуже.
Она отрезала второй кусок.
— Мой наставник пил пиво под солёное, — сказал я. — Сухое мясо, сыр, иногда орехи. Он считал, что сладкое к пиву подходит только людям, которым в детстве не объяснили порядок мира.
Мелиса подняла брови.
— Ваш наставник звучит как человек, который мог объявить войну пирожному.
— Он бы назвал это не войной, а исправлением вкуса.
— Ужасный человек.
— Он спас мне жизнь.
Мелиса перестала улыбаться не сразу, но улыбка стала мягче.
Она не спросила мгновенно. Не бросилась в тему, как в открытую дверь. Просто отпила пива, поставила кружку и только потом сказала:
— Тогда, возможно, не ужасный. Просто человек с тяжёлыми взглядами на закуски.
— Он бы оценил такое уточнение.
— Видите? Я уже почти нравлюсь вашему наставнику.
— Он вас не знает.
— Это временное препятствие. Обычно я произвожу первое впечатление либо отличное, либо катастрофическое. Оба варианта запоминаются.
— Сегодня утром было второе.
— Вот как?
Она сказала это легко, но взгляд стал внимательнее.
— Вы выглядели как человек, присланный из Академии, чтобы объяснить людям, которые выжили в подвалах, как правильно держать факел.
Мелиса задумалась.
За соседним столом кто-то громко рассмеялся. Кухонная дверь открылась, выпустив запах горячего масла и лука. По стеклу окна ударили первые редкие капли, хотя дождь ещё не начался по-настоящему.
— Справедливо, — сказала она наконец.
— Вы не будете спорить?
— А зачем? Вы описали то, как я выглядела. Не то, кто я есть.
Она снова взяла вилку.
— В Академии это полезно. Быть прямой. Холодной. Выверенной. Особенно если у тебя фамилия с “фон”, мать, которая каждую неделю пишет, не съела ли тебя служба, и преподаватели, которые ждут, когда ты докажешь, что место получила из-за крови, а не из-за головы.
— Вы получили его из-за головы?
— Из-за головы, бессонницы и чудовищного количества таблиц.
— Таблицы редко впечатляют Серое Перо.
— Зато Серое Перо, как я уже выяснила, производит горы отчётов и делает вид, что презирает бумагу.
Я не ответил.
Потому что это было отчасти верно.
Мелиса довольно улыбнулась, будто выиграла маленькую партию ещё до шахмат.
— Аристократия, — сказала она, ковырнув торт вилкой, — звучит красиво, пока ты не живёшь внутри семьи, где каждый ужин похож на заседание суда.
— У вас не такая семья?
— О, у меня именно такая семья. Просто суд давно развёлся.
Я посмотрел на неё.
Она помахала вилкой в воздухе.
— Не делайте такое лицо. Это не трагедия. По крайней мере, не теперь. Отец и мать развелись, когда мне было двенадцать. Формально — из-за “несовместимости взглядов на честь рода”. Фактически — мать подозревала отца в измене, отец подозревал мать в том, что она слишком умна, чтобы делать вид, будто ничего не замечает.
— Подозрение подтвердилось?
Мелиса пожала плечом.
— В семейных делах подтверждение часто менее важно, чем то, кто первым перестал верить. Мать перестала. Отец гордо ушёл, хлопнув дверью так, будто это была стратегическая победа. Потом выяснилось, что без матери он не умеет управлять даже собственным расписанием.
— Вы с ним общаетесь?
— Редко. На праздники. Иногда по необходимости. Он пишет мне письма в стиле: “Горжусь твоими успехами, хотя не одобряю выбранного пути”. Я отвечаю: “Благодарю, отец, не одобряю ваши последние финансовые решения”. У нас тёплые отношения. Как у двух соседних государств, которые пока не объявили войну, потому что слишком дорого.
Я сделал глоток.
— А мать?
Мелиса мгновенно изменилась.
Не стала серьёзной по-служебному. Скорее живее, теплее, чуть усталее.
— Мать — главный переживатель моей жизни. Если бы тревога была военным ресурсом, она давно завоевала бы половину континента. Я обязана сообщать ей, ем ли я, сплю ли я, не ранена ли я, не обидел ли меня кто-нибудь, достаточно ли тёплые у меня перчатки, и почему я снова выбрала работу, где люди регулярно пытаются меня убить.
— Вы отчитываетесь?
— Конечно.
— Почему?
— Потому что если я не отчитываюсь, она начинает писать всем подряд. Преподавателям, лекарям, старым знакомым отца, однажды написала начальнику караула Академии с вопросом, не слишком ли у нас влажные казармы. Я даже удивлена, что она ни разу не прислала мне красный орущий конверт прямо на утреннее построение, чтобы отчитать меня перед всем строем за то, что я не надела шапку.
— Что ответил начальник караула?
— Что влажность находится в пределах допустимого.
Мелиса прикрыла глаза.
— После этого мать прислала мне три пары шерстяных носков.
Я посмотрел на неё.
— Это забота.
— Да. Удушающая, тёплая, прекрасно упакованная забота. От неё невозможно отказаться, потому что тогда ты чудовище.
— Иногда забота полезна.
— Осторожно, легат Вейр. Это прозвучало почти человечно.
Я замолчал.
Она улыбнулась, но не стала давить.
Вместо этого подозвала бармена.
— Тобиас, у вас остался тот медовый пирог?
— Для тебя всегда остаётся, — сказал он. — Потому что я прячу кусок от обычных людей.
— Слышали? — Мелиса посмотрела на меня. — Вот это настоящая власть.
— Сохранённый пирог?
— Сохранённый специально для тебя пирог.
— У Серого Пера другие критерии власти.
— Именно поэтому Серое Перо выглядит таким несчастным.
Бармен принёс ещё тарелку. Медовый пирог был меньше, плотнее и, судя по запаху, с орехами.
Мелиса приступила к нему с тем же серьёзным видом, с каким утром принимала назначение.
— Вы сладкоежка, — сказал я.
— Это не порок.
— Я не сказал, что порок.
— Но подумали, что слабость.
— Нет.
Она посмотрела на меня поверх вилки.
— Правда?
Я задумался.
— Я подумал, что это несоответствие образу.
— Вот. Уже честнее.
Она отрезала кусок и указала вилкой в мою сторону.
— Вы совершаете классическую ошибку полевого офицера.
— Какую?
— Думаете, что если человек любит сладкое, смеётся после работы и не выглядит так, будто спит в сапогах, то он недостаточно серьёзен.
— Я так не сказал.
— Вы так сидите.
Я посмотрел на свою позу.
— Нормальная поза.
— Вы сидите так, будто барный стул проходит проверку на преданность Империи.
— Стул устойчив.
— Вот видите.
Она снова рассмеялась.