Нерис разделила нас у лесной кромки.
Она не стала произносить длинную речь. Провела взглядом по земле, по сломанным веткам, по мягкой грязи у ручья, потом коротко указала направления.
— Кабанья группа ушла южнее. След широкий, свежий. Один крупный самец, двое поменьше. Олень прошёл севернее, но след тонкий, может уйти далеко. Шуметь меньше, стрелять только если уверены, что не заденете своих, — сказала Нерис.
— То есть можно шуметь красиво? — спросил Рош.
— Нет, — ответила она.
— Я уточнял на случай творческой свободы.
— У тебя её нет.
Сивер проверил ремень на мече и посмотрел на нас по очереди.
— Пары.
— По одному, — сказала Нерис. — Так быстрее прочешем. Далеко не уходить. Если услышите два коротких свиста — сбор. Один длинный — опасность. Если Орвел заснёт, тащите за ноги.
Орвел зевнул.
— Если я засну в лесу, значит, место хорошее.
— Кабаны не уважают хороший сон, — сказал Рош.
— Тогда они враги.
Кайрен стоял чуть в стороне, молча проверял нож. Слишком аккуратно, как всегда. На привале он почти не говорил. После приказа Мелисы держаться без самостоятельных решений стал ещё тише. Я заметил это и не стал комментировать.
Комментарии редко помогают людям, которые и так слышат собственные ошибки в голове.
— Арден, юго-восток, — сказала Нерис. — Там мягкая земля. Если самец пошёл к воде, след увидишь.
— Принято, — ответил я.
— Не геройствуй, если зверь развернётся.
— Это кабан, не вельтмарский агент.
— Кабан честнее. Поэтому опаснее.
Рош поднял палец.
— Запишу. “Честность повышает угрозу”. Подходит к большинству наших знакомств.
Сивер посмотрел на него.
— Иди.
— Иду.
Мы разошлись.
Лес принял нас без интереса.
После тряской повозки земля под ногами казалась слишком мягкой. Влажная хвоя пружинила под сапогами. Между деревьями висел сырой воздух, тяжёлый и прохладный. Небо за кронами было серым. Дождь мог пойти к вечеру, если ветер сменится. Если не повезёт — раньше.
Я шёл медленно.
Охота не была моей обычной работой, но выслеживание оставалось выслеживанием.
Не ищи зверя глазами, ищи отсутствие порядка. Смятая трава. Влажная грязь на коре. Сломанная ветка не на высоте плеча человека, а ниже. След копыта, отпечатанный глубже на внешнем краю.
Через несколько минут лагерь исчез за деревьями.
Голоса растворились.
Иногда доносился хруст ветки где-то слева, возможно, Сивер. Чуть дальше, если не ошибался, Рош наступил на сухой сучок и тут же прошептал что-то обидное в адрес природы. Потом стало тихо.
Я остановился у старого дуба.
Кора была тёмная, с широкими трещинами. Под корнями лежал плоский камень, наполовину ушедший в землю. Что-то в этом месте задело память.
Я уже видел эту дорогу.
Или похожую, в детстве.
До того как фамилию Вейр стали произносить осторожно. До того как дом исчез из жизни, а вместо него появились казармы, наставники, уставы и люди, которые учили ребёнка не задавать лишних вопросов.
Отец иногда ездил по приграничным трактам по служебным делам. Низкий чиновник, слишком внимательный к спискам, слишком честный для человека в Империи.
Мать сопровождала его не всегда, но пару раз брала меня с собой. Я помнил не всё, а куски: тележную тряску, яблоко в ладони, запах мокрой шерсти, голос матери, когда она просила меня не отходить от дороги, потому что приграничные леса “не злые, просто не знают тебя”.
Возможно, это был не тот лес.
Возможно, память подставила похожие деревья вместо настоящих.
Но камень у корней и влажная тишина вдруг показались знакомыми.
Я присел и коснулся земли, память не дала больше.
Только ощущение, что когда-то я был здесь не с оружием.
Ветер прошёл по кронам.
Сырость стала плотнее.
— Дождь к вечеру, — сказал я тихо.
Лес не ответил.
Через полчаса я нашёл первые следы.
Глубокие отпечатки в размытой земле у низкого куста. Широкие. Тяжёлые. Кабан шёл не спеша. Рядом — следы поменьше, потом они уходили в сторону, а крупный продолжал к воде.
Я пошёл за ним.
Дважды приходилось останавливаться и искать продолжение. Один раз зверь прошёл по корням, почти не оставив отпечатков. Потом задел боком молодой ствол, и на коре осталась грязь. Дальше след снова стал читаемым.
Лес пах сильнее.
Мхом, прелыми листьями, зверем.
Вскоре я услышал воду.
Не ручей у лагеря. Другой. Глубже в лесу, в низине. Маленький водопой, скорее всего, старый дождевой провал, куда стекала вода с холма.
Я двигался тише, и раздвинул ветви.
Кабан стоял у воды.
Крупный, тёмный, с тяжёлой шеей и грязными боками. Хорошая добыча. Слишком хорошая, чтобы портить выстрелом наугад. Он опустил морду к воде, фыркнул, потом повернул голову, слушая лес.
Я медленно поднял оружие.
Ветер шёл ко мне, не от меня. Это помогало.
Ещё шаг.
Потом второй.
Под сапогом хрустнул сухой ореховый сучок, спрятанный под листьями.
Звук вышел не громкий, для человека.
Кабан рванул сразу.
Я выругался про себя и бросился за ним.
Он ломился через кусты с такой силой, что ветки трещали, как тонкие кости. Я бежал следом, но лес быстро встал между нами. Тяжёлое тело мелькнуло за стволами, потом исчезло. Ещё несколько секунд слышался хруст, потом и он ушёл в глубину.
Я остановился.
Дыхание выровнялось не сразу.
— Прекрасно, — сказал я. — Кардинал Серого Пера проиграл сучку.
Ответом стала капля воды с листа, упавшая мне на воротник.
Я вернулся к следу.
Кабан бежал неровно, но далеко уйти не должен был. Испуг сильный, но зверь не ранен. Если не сорвётся к открытой дороге, может остановиться у другого низкого места. Я пошёл медленнее, следя за землёй и сломанными ветками.
Через десять минут след изменился.
Кабан резко свернул.
Потом ещё раз.
Потом отпечатки стали глубже, будто зверь тормозил.
Я поднял голову, впереди было тихо.
Слишком тихо, я вытащил клинок.
Между деревьями открылась небольшая прогалина. Земля там была мягкой, почти чёрной от влаги. У края лежал мой кабан.
Мёртвый.
Рядом с ним лежал второй, поменьше, но тоже тяжёлый.
Оба убиты чисто. Почти без лишней крови на земле. Один разрез у основания шеи, точный, глубокий, мгновенный. У второго удар пришёлся ниже, между рёбер, под правильным углом.
Перед тушами стоял человек в тёмном плаще.
Спиной ко мне.
Капюшон скрывал голову.
В правой руке он держал клинок с водяным блеском.
Я не стал звать, он сам повернулся.
Плащ скользнул с плеч, капюшон ушёл назад, и я увидел знакомое лицо: тёмные внимательные глаза, сильную линию челюсти, губу, на которой почти исчез след старой раны, волосы до плеч, убранные небрежно, но всё равно слишком хорошо для человека, живущего в лесу.
Левиафан улыбнулся.
— Легат Вейр. Вы пугаете дичь с таким усердием, будто хотите перевоспитать её в имперском духе.
Я поднял клинок выше.
— Вы выбрали плохое место для благодарности.
— Напротив. Тихо, сыро, никто не мешает. Почти идеально. Разве что кабан вёл себя шумно, но я не жду воспитания от зверя.
В его левой руке был второй клинок.
Оба “Гидро-кристаллических предела” выглядели так, будто сточные воды, кровь и бегство через подземные каналы никогда их не касались. Сталь сияла холодным, глубоким блеском. Синие жилы реагента внутри лезвий мерцали едва заметно.
Я посмотрел на его плечо.
Плащ скрывал большую часть тела, но под воротом виднелась плотная повязка. Ещё одна — под рёбрами, чуть ниже края тёмной одежды. Чистая. Слишком аккуратная для полевого перевязочного набора.
— София? — спросил я.
Левиафан чуть наклонил голову.
— Да.
В этом коротком ответе было больше мягкости, чем во всех его прежних речах.
Потом он спрятал её под улыбкой.
— Она ругалась.
— Жива?
— Да. Слаба, зла на меня и уже пыталась лечить чужую лису, которая пришла к нашему крыльцу. Восстановление идёт хорошо.
— Вашему крыльцу?
— Не цепляйтесь к словам, легат. Это портит драму.
Я не опустил оружие.
— Как вы здесь оказались?
Левиафан посмотрел на кабанов.
— Увидел колонну Серого Пера утром.
— Вы следили за колонной.
— Наблюдал. Это звучит культурнее.
— Зачем?
— Я должен вам долг.
— Вы могли вернуть его, не появляясь.
— Мог. Но где в этом стиль?
Он подошёл к тушам и кончиком клинка указал на крупного кабана.
— Этот ваш. Он бежал от вас с выражением человека, который понял, что его ждёт отчёт. Второй — моя добавка. Для отряда. Ваш тяжёлый сонный друг будет доволен.
— Орвел.
— Пусть будет Орвел. Он выглядит как человек, которому нужно много мяса и мало вопросов.
Я сделал шаг в сторону, чтобы между нами не было прямой линии к деревьям.
Левиафан заметил и усмехнулся.
— Всё ещё думаете углами. Хорошо.
— Если вы появитесь на виду у имперцев, у меня будут неприятности.
— У вас уже есть неприятности.
— Ложный рапорт вскроется.
— Только если я дам ему вскрыться. А я, как вы могли заметить, не допускаю ошибок, которые портят мне жизнь без эстетической пользы.
— Вы стоите передо мной в лесу, на пути колонны Серого Пера.
— Именно. Перед вами. Не перед колонной. Разница существенная.
Он убрал один клинок за плащ, второй всё ещё держал в руке, но остриём вниз. Не угроза. Не полное доверие. Что-то между.
— Я живу неподалёку. Достаточно далеко, чтобы ваши патрули не нашли дорогу. Достаточно близко, чтобы видеть, кто идёт к Вельтмару. Место старое, забытое, с хорошей водой и отвратительной крышей. София считает, что крышу можно починить. Я считаю, что у крыши плохой характер.
— Вы в розыске в двух государствах.
— Трогательно, правда? Вельтмар хотел меня живым или убитым. Империя, полагаю, предпочла бы мёртвым, чтобы не переделывать ваши отчёты. Поэтому мы выбрали третий вариант: быть там, где обоим государствам лень смотреть.
— Это ненадолго.
— Всё ненадолго. Просто некоторые люди тратят своё “ненадолго” на речи с помоста, а некоторые — на женщину, которая умеет зашивать раны и читать мне нравоучения о чистоте повязок.
Он сказал это почти легко.
Но я видел, как он держит правое плечо. Рана ещё мешала. Моё оружие оставило в нём след. Как и его клинки оставили след в Лиане и Нерис.
— Почему не ушли глубже? — спросил я.
— Потому что Вельтмар теперь не тот Вельтмар, который вы видели на имперских картах.
— Покорённая территория.
Левиафан тихо рассмеялся.
— Слова Империи всегда такие самоуверенные. “Покорённая”. “Очищенная”. “Полезная”. Вельтмар не Империя, Арден. Он другой. И после падения столицы эта разница станет опаснее, а не слабее.
— Вы намекаете на сопротивление?
— Я намекаю, что у страны, которую заставили встать на колени, остаются руки. Иногда ножи прячут именно там.
— Говорите прямо.
— Нет.
— Почему?
— Потому что прямота — удовольствие для людей, у которых есть армия за спиной. У меня суженая, две плохо заживающие раны, один дом с протекающей крышей и необходимость не попадаться вашим людям. Я выбираю изящество.
Он вытер клинок о траву, потом всё же достал ткань из-под плаща и протёр сталь повторно. Вид травы на лезвии, видимо, оскорблял его глубже, чем мои вопросы.
— Вам придётся тащить их самому, — сказал он, кивнув на кабанов. — Я бы помог, но тогда ваши друзья спросят, почему у добычи разрезы красивее, чем у большинства ваших официальных убийств.
— Они спросят и так.
— Скажите, что вам повезло.
— Мне редко верят, когда я говорю о везении.
— Тогда скажите, что вы очень хороши. Имперцы любят такие объяснения.
Я наконец опустил клинок, но не убрал.
— Если вы снова окажетесь рядом с моим отрядом...
— Вы попробуете меня убить?
— Я не смогу второй раз объяснить воду.
Левиафан посмотрел на меня внимательнее.
В его улыбке исчезла насмешка.
— Нет, легат. Второй раз вы уже не будете объяснять воду. Вы будете объяснять себя.
Пауза легла между нами тяжело, и где-то далеко крикнула птица.
Небо за кронами стало темнее. Дождь действительно приближался.
Левиафан первым отвернулся.
— Долг возвращён. Два кабана, чистые разрезы, никакой лишней крови. Если ваш повар не испортит мясо, ужин будет приличным.
— Вы знаете, что у нас есть повар?
— Я знаю, что в каждом отряде есть человек, который умеет готовить и делает вид, что это ниже его достоинства. У вас это тот большой, который хочет спать. Ошибаюсь?
Я промолчал.
Левиафан улыбнулся.
— Очаровательно.
Он шагнул назад, к тёмному просвету между деревьями.
— Может, ещё увидимся, Арден Вейр.
— Лучше нет.
— Вы говорите это так, будто верите.
— Я говорю это так, как требует здравый смысл.
— Здравый смысл — скучный советчик. Но иногда полезный.
Он накинул капюшон.
Через мгновение его силуэт стал частью леса. Ещё через несколько секунд исчез полностью. Ни хруста, ни сломанной ветки, ни случайного шороха. Только два кабана на влажной земле и запах крови, который начал просачиваться сквозь сырой воздух.
Я стоял ещё некоторое время.
Потом убрал клинок.
Осмотрел туши.
Разрезы были точные. Слишком точные. Нерис заметит. Сивер тоже. Мелиса — наверняка. Но точный разрез не равен Левиафану, если человек не хочет задавать лишних вопросов.
Я срезал несколько веток, связал ноги первого кабана, потом второго. Тащить обоих сразу оказалось неприятно даже для меня. Слишком тяжело, слишком сыро, слишком много корней. Но возвращаться дважды было хуже.
Я потратил почти час.
Когда добрался до лагеря, солнце уже ушло ниже, а воздух стал пахнуть дождём и дымом. У костра стояли Рош и Сивер. Рош держал пару мелких птиц с таким видом, будто лично победил голод всей Империи.
Сивер принёс зайца и связку каких-то лесных куропаток. Нерис вернулась с оленем поменьше, чем рассчитывала, но всё равно достойным. Кайрен нёс ещё одну птицу и пучок съедобных кореньев, которые ему, видимо, показала Нерис.
Орвел вернулся без добычи.
— Я видел белку, — сообщил он.
— И? — спросил Рош.
— Она была занята.
— Ты пощадил белку?
— Она маленькая. Работы много, мяса мало.
— Стратегическое мышление.
Когда я вышел из леса с двумя кабанами, разговор оборвался.
Рош посмотрел на добычу.
Потом на меня.
Потом снова на кабанов.
— Легат, — сказал он тихо. — Я понимаю, что вы стараетесь быть полезным, но у некоторых из нас теперь проблемы с самооценкой.
Орвел поднял голову.
В его глазах впервые за день появился настоящий интерес.
— Мясо.
— Два кабана, — сказала Нерис.
Она подошла ближе и присела у туш.
Пальцы быстро проверили разрезы.
Я ждал вопроса.
Нерис посмотрела на меня.