Человек из “Чёрного крыла” исчез так же тихо, как и появился.
Я не сразу понял, в какой момент это произошло.
В зале Главного управления ещё стояли отряды Серого Пера, кто-то переговаривался у колонн, кто-то сверял наградные записи, кто-то принимал поздравления с лицом человека, которому хотелось не поздравлений, а хорошего сна. Двери открывались и закрывались, сапоги глухо стучали по тёмному камню, Министерство Морали убирало свои журналы, и всё это создавало обычный послевоенный шум большого ведомства.
А потом один из Безликих просто перестал быть частью этого шума.
Маленькая фигура, стоявшая у дальней колонны, исчезла.
Тот человек из “Чёрного крыла” был заметен именно своей незаметностью. Рост — не больше ста пятидесяти трёх сантиметров. Миниатюрное сложение, узкие плечи под абсолютно чёрной формой, капюшон ниже обычного, маска без единой черты. Пол определить было невозможно. Голос я не слышал. Движений почти не видел. Если бы Анастасия не подала знак, я мог бы списать его на одного из младших служителей зала.
Теперь у колонны было пусто.
Я повернул взгляд по залу.
Остальные из “Чёрного крыла” тоже пропали.
Не ушли строем. Не получили команду. Не двинулись к выходу одним отрядом. Они просто растворились в разных направлениях, будто церемония была не сбором подразделения, а случайным пересечением семи теней, которые на короткое время допустили, чтобы их увидели.
Рош первым нарушил молчание.
— Скажите мне, что это было не общее галлюцинаторное переживание после долгих отчётов, — сказал он тихо. — Потому что если Серое Перо начало выдавать мне новых страшных людей без предупреждения, я хочу компенсацию.
— Ты и старых не пережил, — ответил Сивер.
— Старые хотя бы шумят. Эти... — Рош оглянулся туда, где секунду назад стояли Безликие. — Эти уходят так, будто пол сам стесняется скрипеть под ними.
Лиан смотрел на боковой коридор, слегка наклонив голову.
— Ни одного нормального шага, — сказал он. — Даже Нерис шумит больше, когда не хочет шуметь.
Нерис посмотрела на него.
— Спасибо.
— Это комплимент.
— Плохой.
— У меня сегодня рука болит, качество комплиментов снижено.
Мелиса стояла рядом со мной. На её лице не было тревоги, но пальцы держали папку с наградным перечнем чуть крепче, чем требовалось. Она тоже не любила неизвестные подразделения в собственном ведомстве. Особенно те, которые входили без списка и уходили без следов.
Анастасия закрыла веер и постучала им по ладони.
— Они не отряд в привычном смысле, — сказала она.
— Официально их только что назвали оперативной группой, — заметил Хест.
— Официально можно назвать пьяного Роша “элементом моральной поддержки”, но от этого он не станет полезнее в строю.
Рош прижал руку к груди.
— Я потрясён тем, что в одном предложении меня оскорбили и признали морально значимым.
— Я могу убрать вторую часть, — сказала Анастасия.
— Не надо, я привыкну.
Мелиса перевела взгляд на Анастасию.
— Продолжай.
Анастасия стала серьёзнее. С ней это всегда происходило резко: ещё секунду назад улыбка, веер, шпилька в чужую гордость, а потом взгляд человека, который видит схему под тканью.
— Они не держались друг друга. Не проверяли построение, не обменивались сигналами, не искали командира глазами. Даже когда получали награду, остальные стояли так, будто не имеют к нему никакого отношения. У них общий знак, общее название, но нет привычки быть рядом.
— Ты думаешь, они работают поодиночке, — сказала Мелиса.
— Скорее всего. Одиночные скальпели, Мел. Не кулак, не коготь, не петля. Их держат отдельно, достают, когда нужно резать что-то очень важное, и снова прячут, пока рукоять не успела запомнить чужую ладонь.
Орвел зевнул так широко, что Рош с уважением посмотрел на него.
— То есть Империя хранит их как дорогую отраву? — спросил Орвел, прикрыв рот кулаком.
— Как зеницу ока, если угодно красивее, — ответила Анастасия. — Таких людей не используют часто. Ими не закрывают склады, не ловят писарей, не таскают по церемониям ради блеска. Если их собрали вместе, значит, Империя хотела показать, что у неё есть нож, о котором даже другие ножи не знали.
— Или предупредить нас, — сказал Сивер.
Анастасия посмотрела на него с интересом.
— Хорошая мысль.
— Плохая мысль, — сказал Рош. — Хорошие мысли должны помогать завтракать, а не объяснять, почему нас могут зарезать люди ростом с подростка и походкой ночного кошмара.
Хест поправил папку под мышкой.
— В документах за последние годы нет упоминаний “Чёрного крыла”.
— В твоих документах, — сказала Анастасия.
Хест нахмурился.
Для него это было почти личным оскорблением.
— Если документа нет, значит, его либо не существует, либо он находится выше моего допуска.
— Вот теперь звучит страшнее, — сказал Рош.
Мелиса закрыла разговор коротким взглядом на двери зала.
— Без приказа мы не касаемся этой темы в отчётах. Запомнили все.
— То есть делаем вид, что нас не смутили чёрные убийцы без лиц, которых даже Анастасия не знала? — спросил Рош.
— Да, — ответила Мелиса.
— Люблю ясные приказы.
После церемонии нас освободили раньше обычного.
В этом было что-то подозрительное. Серое Перо редко выпускало людей из Главного управления просто потому, что церемония закончилась.
Обычно следовали уточнения, протоколы, дополнительные подписи, сверка присутствия, смена бумаги, потерянный журнал, новый журнал для объяснения старого журнала. Сегодня всё оборвалось быстро. Министерство Морали ушло. Грасс исчез в верхнем коридоре. Отрядам дали короткое распоряжение разойтись до вечернего сигнала.
Рош воспринял это как дар небес.
— Свобода, — сказал он у выхода. — Я слышал о ней в песнях.
— Ты идёшь к лекарю, — сказал Сивер.
— Предательство повторяется.
— Осмотр займёт десять минут.
— Десять минут моей свободы.
— Потом делай что хочешь.
— Вот это уже звучит как ловушка. “Делай что хочешь” обычно заканчивается тем, что Хест приносит отчёт.
Хест, проходивший рядом, ответил без улыбки:
— Отчёт будет вечером.
Рош остановился.
— Видишь, Сивер? Я чувствовал.
Лиан поднял левую руку.
— Я на крыши. Если кому-то нужен буду, значит, не нужен.
— Мне нужен сон, — сказал Орвел.
— Домой? — спросила Нерис.
Орвел посмотрел в сторону улицы, откуда доносились рупоры, песни и победные выкрики.
— На улице всё равно орут и празднуют. Под это не заснёшь. У Тобиаса хотя бы стулья удобные.
— Ты считаешь стул местом сна? — спросил Лиан.
— Если человек достаточно устал, мир становится кроватью.
— Философия Орвела страшнее “Чёрного крыла”, — сказал Рош.
Орвел пожал плечами.
— Зато полезнее.
В итоге “Стальной Коготь” начал расходиться по своим делам. Сивер увёл Роша к лекарю, и тот по дороге успел пожаловаться трём разным людям на жестокость дружбы. Лиан с Нерис ушли к западным лестницам, обсуждая что-то о новых караулах на башнях. Хест растворился в сторону архива, потому что свободное время у него всегда почему-то начиналось рядом с документами. Кайрен молча пошёл к оружейной. Орвел остался у ворот и зевнул снова, ожидая, пока станет понятно, кто идёт к Тобиасу.
Мелиса подошла ко мне уже без папки.
— Бар? — спросила она.
Слово прозвучало почти буднично.
И именно поэтому стало привычно тёплым.
— Да, — ответил я.
— Великолепно, — сказала Анастасия у нас за спиной. — Я тоже.
Мелиса даже не обернулась сразу.
— Нет.
— Как быстро. Даже обидно, Мел.
— Я экономлю время.
Анастасия обошла нас и оказалась перед Мелисой с таким видом, будто отказ был не препятствием, а началом игры.
— Я заплачу.
— Сегодня это не сработает.
— Почему?
— Зарплата “Стального Когтя” поступила утром.
Анастасия на мгновение замерла.
Потом посмотрела на меня.
— Арден, поздравляю. У вашего отряда теперь есть деньги, и это ужасно ограничивает мои методы дипломатии.
— Можно не идти, — сказала Мелиса.
— Нельзя. Теперь это вопрос принципа.
Орвел поднял руку.
— Я иду. Мне всё равно, кто платит, если стул не разваливается.
— Видишь? — сказала Анастасия. — У вас в отряде есть люди с широкой душой.
— У Орвела душа спит, — ответила Мелиса.
— Но не возражает.
Я слушал их и поймал себя на том, что вспоминаю слова Анастасии в её доме.
“Мелиса влюблена в вас”.
Тогда я не знал, что сказать. Сейчас тоже не знал. Мелиса стояла рядом, спорила с Анастасией, держала подбородок чуть выше, чем обычно, и злилась именно так, как злилась только на неё. Но стоило её взгляду случайно коснуться меня, и строгая линия голоса на миг менялась. Едва заметно. Не настолько, чтобы кто-то другой назвал это доказательством.
Анастасия, возможно, назвала бы.
Она заметила мой взгляд и сразу улыбнулась.
— О чём задумались, легат?
— О церемонии.
— Какая скучная ложь. Даже обидно.
Мелиса нахмурилась.
— Анастасия.
— Ладно, ладно. Я могу быть полезной. Например, рассказать Ардену, что в Академии ты была не всегда такой стройной и грозной.
Мелиса медленно повернула голову.
— Не смей.
Анастасия раскрыла веер.
— О, но это важная историческая справка. Юная Мелиса фон Кальйонджу, гроза учебных расписаний, тайная королева пирожных и человек, который однажды решил, что служба в Академии поможет сбросить последствия чрезмерной любви к медовым булочкам...
— Анастасия.
Щёки Мелисы заметно покраснели.
Орвел посмотрел на неё, потом на Анастасию, потом зевнул.
— Булочки звучат лучше церемонии.
— Вот! — Анастасия указала на него веером. — Человек понимает суть жизни.
— Он хочет спать, — сказала Мелиса. — Не союзничай с ним.
— Поздно. Мы уже связаны булочками.
Мелиса сжала губы.
— Ты идёшь с нами, если замолчишь до бара.
Анастасия улыбнулась так радостно, будто получила редкий драгоценный камень.
— Конечно, дорогая. Молчу. Абсолютно.
Пауза продержалась три шага.
— Но всё-таки медовые булочки были потрясающие.
— Анастасия.
— Всё, теперь точно молчу.
До бара Тобиаса мы шли вчетвером.
Город всё ещё праздновал. Послевоенное настроение не исчезло после церемоний и рупоров; оно разливалось по улицам, как дешёвое вино. В одних переулках пели.
В других дрались. У лавок висели новые имперские флаги, ещё пахнущие краской. На стенах появились свежие плакаты: Бог-Император над картой Вельтмара, солдат с сияющей медалью, женщина у станка с подписью “Победа продолжается трудом”.
На углу мальчик продавал бумажные значки победы, а рядом старик без ноги молча держал деревянную чашку для монет.
Мелиса шла тихо.
Анастасия, как ни странно, тоже не спешила шутить. Может, думала о “Чёрном крыле”. Может, о Вельтмаре. Может, о том, что даже победа имеет цену, которую платят не те, кто произносит речи.
Орвел плёлся рядом с видом человека, который заранее выбирает стул.
— Если у Тобиаса сегодня слишком шумно, я усну у стены снаружи, — сказал он.
— Там холодно, — ответила Мелиса.
— Это недостаток, но не смертельный.
— Иногда я завидую твоей простоте, — сказала Анастасия.
— Я тоже.
Бар был полон.
Тобиас едва успевал разносить кружки, спорить с двумя резервистами у стойки и отгонять какого-то пьяного от окна. На стенах, между старыми полками и криво висящей картиной с охотничьей сценой, теперь висели имперские плакаты. Новые, яркие, слишком чистые для этого места.
“Вельтмар пал — Империя стоит”.
“Каждая рука нужна победе”.
“Пленных — к труду, героев — к славе”.
Мелиса остановилась у входа.
— Тобиас.
Бармен поднял глаза, сразу понял, о чём речь, и скривился.
— Приказ сверху. Частный бизнес, общественные места, обязательная поддержка морального духа. Сказали: либо вешаю плакаты, либо ко мне приходит человек с печатью и объясняет, почему мой бар мешает победе.
— И ты повесил, — сказала Анастасия.
— Я люблю свой бар больше, чем спор с печатью.
Орвел посмотрел на плакат над углом.
— Если сесть спиной, их почти не видно.
— Вот человек практики, — сказал Тобиас. — Стол у боковой стены свободен. Почти. Там спит резервист, но он маленький.
— Убери его, — сказала Мелиса.
— Уже несу моральную победу над сонным человеком.
Через минуту мы сидели за столиком у боковой стены. Орвел занял место у угла и сразу проверил спинку стула, будто это было важнее меню. Анастасия села рядом с окном, Мелиса напротив меня. Тобиас принёс чай, дешёвое пиво, отвар для Мелисы и что-то тёмное для Орвела, который даже не спросил, что это.
— Что это? — спросил я за него.
— Тёплое, — ответил Орвел.
— Этого достаточно?
— Сегодня да.
Анастасия подняла кружку.
— За победу, которую нам приказали праздновать.
Мелиса посмотрела на неё.
— Не здесь.
— Тогда за то, что мы пока живы.
Роша с нами не было, но эта фраза прозвучала так, будто он мог бы её одобрить.
Мы выпили.
Шум бара стал плотнее. Кто-то запел у стойки. Тобиас ругался, что песня хорошая, но голос преступный. На улице снова взревел рупор. Внутри кто-то засмеялся. Орвел положил локоть на стол и прикрыл глаза, не выпуская кружку из руки.
Мелиса и Анастасия начали спорить о том, нужно ли отрывать плакаты после закрытия бара. Мелиса говорила, что это создаст проблемы Тобиасу. Анастасия предлагала оторвать только один, “самый безвкусный”, и назвать это эстетической самообороной. Тобиас из-за стойки крикнул, что эстетическая самооборона не платит штрафы.
Я слушал их и почти расслабился.
Почти.
В какой-то момент шум будто отступил на шаг.
Просто внутри меня появилось странное пустое место, как если бы привычный фон вырезали тонким ножом. Смех, голоса, стук кружек, рупоры за стенами — всё осталось на месте, но между мной и этим звуком возникла холодная прослойка.
Старый шрам у шеи едва заметно заныл.
Я не повернул головы и не потянулся к оружию.
Только положил ладонь на чашку и почувствовал, что керамика горячая, а пальцы почему-то стали холоднее.
Мелиса спорила с Анастасией и ничего не заметила.
Анастасия смеялась над Тобиасом и тоже не заметила.
Орвел уже почти спал.
Я посмотрел на плакат над стойкой, на рваный угол бумаги, на золотой профиль Бога-Императора и подпись о победе.
Пустота не ушла.