#Лиан
Высота — честная вещь.
Внизу люди врут лицами, словами, формой, печатями, гербами на воротах и тем, как держат бокал на благотворительном аукционе. Наверху всё проще. Черепица либо держит твой вес, либо нет.
Камень либо сухой, либо скользкий. Ветер либо бьёт в грудь, либо толкает в спину. Ошибся — летишь. Обиделся — тоже летишь. Очень воспитанное пространство, если подумать.
Я сидел на краю крыши южной башни и болтал ногами над пустотой.
Внизу, под стеной, столица жила своей военной жизнью.
Телеги ползли к складским воротам, караульные проверяли пропуска, посыльные бегали так, будто от скорости их сапог зависела судьба кампании.
Может, и зависела.
Империя любит делать вид, что её держат великие идеи, но на деле она часто держится на людях с мозолями и плохим завтраком.
Я сказал об этом горгулье на углу башни.
Горгулья промолчала.
В Сером Пере это уже считалось знаком согласия.
— Вот и я так думаю, — сказал я ей. — Слишком много пафоса внизу. Тебе повезло, каменная морда. Никаких построений, никаких рапортов, никаких старших легатов с глазами, от которых у бумаги сохнут чернила.
Горгулья продолжила смотреть в сторону восточных крыш.
Я устроился удобнее.
Камень был холодный, но привычный. Я умел сидеть на краю так, что у любого нормального человека свело бы живот.
У меня не сводило. Высота с детства была не опасностью, а языком. Крыши разговаривали уклоном, щели между домами — расстоянием, стены — зацепами. Где другой видел падение, я видел маршрут.
Наверное, всё началось с нашего старого дома у водосточной башни.
Мне было семь или восемь, когда я впервые залез на крышу без разрешения. Мать тогда решила, что я упал в колодец, соседка уже успела позвать храмового сторожа, а отец нашёл меня на коньке крыши с куском хлеба в руке. Я сидел там, ел и смотрел, как двор превращается в маленькую карту. Отец долго молчал. Потом сказал:
— Лиан, если ты собираешься всю жизнь лезть наверх, делай это так, чтобы потом не стыдно было спуститься.
Хороший был совет.
Жаль, я последнюю часть выполнял хуже первой.
Отец хотел, чтобы я поднялся высоко. Закончил Академию с отличием, надел форму, стал уважаемым человеком, не болтался по крышам, как воришка с лишней уверенностью в ногах. Я всё выполнил. Почти идеально. Академия, отличия, рекомендации, Серое Перо, отряд, операции, крыши уже не детские, а служебные.
И вот я на самой вершине столицы.
Правда, отец забыл уточнить, что на этой вершине мне придётся сидеть на холодном камне и ждать, пока кто-нибудь не попытается прострелить мне голову.
— Справедливости ради, — сказал я горгулье, — это всё ещё лучше, чем стоять внизу и слушать Роша до обеда.
Горгулья снова промолчала.
Мудрая женщина.
Я вообще часто разговаривал с теми, кто не отвечал. С крышами. С ветром. С каменными тварями на башнях. С собой, если компания становилась совсем плохой. Это не безумие.
Безумные разговаривают с пустотой и ждут ответа. Я просто не люблю тишину, когда она слишком хорошо знает, что ты один.
А один я был часто.
Не потому, что меня не терпели. Терпели. Иногда даже искренне. В отряде я умел работать в паре, прикрывать спуск, вытащить человека с уступа, подать знак без слов. С Нерис мы вообще понимали друг друга на расстоянии: она видит цель, я вижу крышу, цель перестаёт быть проблемой. Удобно.
Но в глубине я всё равно одиночка. Есть люди, которым нужен стол, голоса, чужие плечи рядом. Мне нужна высота, где можно свесить ноги и знать: пока держишь равновесие, никто не тронет.
Слева щёлкнул механизм арбалетного замка.
Я повернул голову.
На соседней башенной площадке сидела Нерис Данн.
Как она там оказалась, я не услышал. В этом была вся Нерис: если она не хотела, чтобы её заметили, ты замечал уже факт её присутствия, а не путь.
Она устроилась у парапета, длинная винтовка лежала рядом, ствол укрыт тёмной тканью, чтобы не ловить лишний свет. Нерис подрабатывала башенным стрелком ещё до нашего отряда: ночные дежурства, дозоры, крыши, колокольни, те самые места, где скука может убить хуже стрелы, если не умеешь смотреть.
Она была невысокой, сухой и собранной, с лицом, которое редко тратило движения на выражения.
Кожа смугловатая от ветра, короткие тёмные волосы убраны под узкую повязку, серые глаза с лёгкой желтизной у зрачка — неприятные для тех, кто хотел спрятаться.
На правой щеке тонкий старый шрам, почти прямой, как отметка линейки. Пальцы длинные, спокойные, с маленькими мозолями от спуска и ремня. Красивой её назвали бы те, кто любил точность больше мягкости.
Она подняла руку.
— Лиан.
— Нерис.
— Ты опять разговариваешь с камнем?
— Он слушает лучше некоторых живых.
— Камень не может уйти.
— Именно. Надёжный собеседник.
Она кивнула на место рядом с собой.
— Перебирайся. Тут меньше ветра.
Я посмотрел на расстояние между крышами.
Три с половиной метра, небольшой перепад, влажная черепица на середине, выступ водостока слева, флагшток справа. Нормально.
— Если упаду, скажи Рошу, что я погиб красиво.
— Скажу, что ты поскользнулся.
— Жестокая женщина.
— Практичная.
Я поднялся, прошёл по краю, прыгнул, поймал выступ рукой и мягко опустился на площадку рядом с ней. Черепица под сапогом хрустнула, но выдержала.
— Видела бы Академия, — сказала Нерис.
— Академия видела хуже.
— От тебя?
— Иногда от Анастасии фон Бурди. Я всего лишь уважал гравитацию выборочно.
Нерис посмотрела вниз, туда, где у ворот проходила смена караула.
— Слышал, “Стальной Коготь” снова выводят после принудительного ожидания?
— Слышал, что писари делают вид, будто мы отдыхали.
— Отдыхал?
— Я сидел на крыше и спорил с горгульей о государственном устройстве.
— Кто выиграл?
— Она. Меньше говорила.
Нерис почти улыбнулась.
У неё улыбка была редкая, короткая, как вспышка на стекле.
Мы посидели молча. С ней молчать было удобно. Она не пыталась наполнить воздух словами, если воздух и так работал.
— Арден изменился, — сказала она вдруг.
Я посмотрел на неё.
— В какую сторону?
— Пока не решила.
Внизу прошёл патруль. Один из солдат зевнул так широко, что я увидел это даже с башни.
— Он стал чаще смотреть на людей до приказа, — сказала Нерис. — Раньше смотрел после.
— Это хорошо?
— Для людей — возможно. Для него — опасно.
Я свесил ноги с площадки.
— Мелиса?
— Она тоже изменилась.
— Она просто устала.
— Усталость не заставляет старших легатов краснеть у Тобиаса.
Я кашлянул.
— Ты видела?
— Я стрелок. Моя работа — видеть.
— Это было так заметно?
— Для Роша — да. Для всех остальных — достаточно.
Я представил лицо Мелисы, если бы она услышала этот отчёт, и решил, что жить пока хочется.
— Арден и Мелиса, — сказал я. — Звучит как название доклада, который лучше сжечь до прочтения.
— Рош уже наверняка придумал три шутки.
— Пять.
— Он был ранен.
— Это его не ограничивает. Только вдох делает короче.
Нерис отвела взгляд к северной стене.
И замерла.
Я сразу заметил.
У стрелков есть особая тишина. Человек ещё ничего не сказал, но его внимание уже ушло туда, где скоро окажется цель.
— Что? — спросил я.
Она медленно подняла винтовку и опустила щёку к прикладу.
— Башенная стена. Восточный зубец. Коричневый плащ.
Я повернулся.
На дальней линии стены, там, где дозорный ход соединялся с узкой лестницей к сигнальной башне, стоял человек в коричневом капюшоне.
Слишком неприметный.
В таких плащах ходят мелкие писари, бедные посыльные, люди, которые хотят быть частью стены. Он стоял спиной к ветру и смотрел не вниз, а на башенные слепые зоны — туда, куда обычный прохожий смотреть не стал бы.
На груди под плащом мелькнул металл.
Небольшой знак.
Вельтмарский орден.
— Видишь? — спросила Нерис.
— Вижу.
— Наш?
— Если наш, то очень хочет умереть от недоразумения.
Я уже двигался.
С крыши на стену можно было выйти двумя путями: по внутренней лестнице, как скучный человек, или через короткий прыжок на старый водослив, затем по карнизу и вниз на ход.
Я выбрал второй. Нерис пошла верхней линией, винтовка уже была в руках. Мы не переговаривались. Не нужно.
Когда я спрыгнул на стену в десяти шагах от незнакомца, он даже не повернулся сразу.
Это было плохим признаком.
Люди, которых застали врасплох, вздрагивают. Те, кто притворяется, ждут удобного момента.
Я достал кинжал.
— Стоять.
Нерис заняла позицию у лестницы, ствол направлен ему в грудь.
— Вы задержаны, — сказала она. — Руки на виду.
Незнакомец медленно поднял ладони.
Потом снял капюшон.
Коричневая грубая ткань упала на плечи, и под ней оказался человек, который совершенно не принадлежал этому плащу.
Высокий, около ста восьмидесяти пяти, сухощавый, подтянутый.
Лицо светлое, чистое, с сильной челюстью и очерченными скулами. Тёмные густые брови придавали взгляду строгость, но глаза — карие, внимательные, почти задумчивые — смотрели спокойно.
Волосы тёмные, густые, средней длины, чуть волнами, свободно обрамляли лицо и падали к воротнику. Они были не придворно уложены, но чистые и аккуратные, как у человека, который не терпит случайной неопрятности.
Под дешёвым плащом был безупречно выглаженный длинный тёмный тренч. Классический покрой, дорогая ткань, ни единой лишней складки. На ногах — высокие начищенные берцы со странной шнуровкой: перекрёстные петли шли не по стандарту, а образовывали узкий рисунок, почти декоративный, но затянутый так точно, что я невольно отметил качество.
Контраст бил сильнее оружия.
Уличный плащ снаружи.
Хищник высокого звена внутри.
Он улыбнулся, слишком вежливо.
— Поразительно, — сказал он. — Я всегда восхищался архитектурой Империи. Вы строите такие высокие башни, но совершенно не умеете защищать их слепые зоны. Позвольте представиться.
— Руки выше, — сказала Нерис.
— Разумеется.
Он поднял их чуть выше. Пальцы длинные, чистые, ногти аккуратно подстрижены. Ни дрожи, ни спешки.
— Левиафан.
— Это имя или угроза? — спросил я.
— В зависимости от качества собеседника.
Нерис чуть сместила ствол.
— Плащ торчит неестественно. Скрыто оружие. Два клинка, возможно больше.
Левиафан посмотрел на неё с искренним интересом.
— Прекрасно. У вас хороший глаз, кардинал. Редкость. Обычно люди смотрят на лицо, когда следует смотреть на ткань.
— Последнее предупреждение, — сказала она. — На колени.
— Я бы с удовольствием продолжил разговор о ваших методах наблюдения, но, боюсь, колени испортят линию тренча.
Он двинулся, не резко, скорее красиво.
Плащ разошёлся, и в его руках оказались два клинка.
Я видел много оружия. Слишком много. Грубые ножи бунтовщиков, церемониальные кинжалы дворян, армейские сабли, спрятанные стилеты, тренировочные деревянные мечи, пистоли с плохим балансом.
Эти клинки заставили даже меня на долю секунды забыть о шаге.
Парные кинжалы с дерзкой угловатой геометрией. Лезвия казались прозрачнее обычной стали, но не стеклянными: скорее светлая дамасская сталь, выкованная с использованием глубинных солей Вельтмара. По поверхности шёл рисунок, похожий на текущую воду.
При движении он переливался, и казалось, будто внутри металла бегут тонкие волны.
Вдоль центральной жилы в каждом клинке была впаяна узкая синяя капсула — не украшение, а алхимическая вставка с люминесцентным реактивом.
Она светилась глухо, от тёмно-океанского до ярко-лазурного, когда лезвие ловило лунный свет.
Режущая кромка выглядела почти белой.
На самом краю сталь была протравлена мельчайшей чешуйчатой насечкой, настолько тонкой, что глаз видел её только как холодный блеск.