Я проснулся рано.
Дом Крейда ещё держал ночную тишину, но за окнами уже серел город. Старый квартал не спешил вставать вместе с казармами: здесь не было утреннего строя, не звенели сапоги по камню, не перекликались дежурные. Только редкие капли с крыши, скрип дерева где-то в стене и слабый запах углей, которые почти погасли в печи.
Я сел на диване.
Спина сразу напомнила, что диван Крейда действительно был ужасен. Он не обманывал. Старик вообще редко преувеличивал, когда речь касалась неудобства. В этом у него была почти научная точность.
На стуле рядом лежал мой ремень с оружием. Сапоги стояли у ножки стола. Форма за ночь помялась меньше, чем могла бы, но всё равно требовала внимания. Я поднялся, поправил воротник, застегнул ремень и только после этого вышел в главную комнату.
Крейд уже сидел за столом.
Разумеется.
Перед ним стояла чашка чая. На столе лежала раскрытая книга, но я почти сразу понял, что он её не читает. Страница была слишком ровной, взгляд — слишком живым. Он ждал.
— В принудительное ожидание и так рано просыпаться, — сказал он, даже не подняв головы. — Империя должна тобой гордиться. Я, к сожалению, слишком стар, чтобы разделять её восторг.
— Вы проснулись раньше.
— Я старик. Мне позволено нарушать здравый смысл под видом привычки.
— Значит, у нас одинаковое оправдание.
Крейд поднял глаза.
В них мелькнуло что-то похожее на удовольствие.
— Смотри-ка. Ночь у меня на диване, и ты уже отвечаешь почти как человек. Опасное место этот дом.
— Диван действительно ужасен.
— Великолепно. Ещё немного — и ты начнёшь жаловаться без прямого приказа.
Он налил мне чай.
Горький, как всегда. Горячий. Без мёда, без сахара, без попытки сделать утро приятным. Я взял чашку, сел напротив и некоторое время просто держал её в руках.
Крейд не торопил.
Это было одним из самых раздражающих его качеств. Он умел молчать так, что человек сам начинал продолжать разговор, даже если пришёл с твёрдым намерением ничего лишнего не говорить.
— Я пойду к ней, — сказал я.
— К Мелисе.
— Да.
— Хорошо.
— Вы не спросите, почему?
— Вчера спрашивал достаточно. Сегодня хочу посмотреть, способен ли результат вопросов ходить самостоятельно.
Я отпил чай.
Горечь легла на язык привычно, но почему-то уже не вызвала желания поставить чашку обратно после первого глотка.
— Она, скорее всего, у Тобиаса, — сказал я.
Крейд чуть прищурился.
— Бармен с пьяным львом на вывеске?
— Вы знаете?
— Старики знают много мест, где люди пытаются утопить совесть дешевле, чем у храмовых исповедников.
— Мелиса была расстроена. В казарменной комнате она не осталась бы. После вчерашнего она пошла бы туда, где её знают не как старшего легата.
— Логическая цепочка хорошая.
— Она любит сладкое.
— Это тоже часть цепочки?
— У Тобиаса есть чердак.
Крейд тихо хмыкнул.
— Уже интереснее.
Я посмотрел на него.
— Вы делаете неверные выводы.
— Я ещё не начал. Но теперь обязательно займусь этим позже.
Я допил чай, всю чашку.
Крейд заметил.
Его лицо изменилось так мало, что другой человек пропустил бы. Но я увидел: старик будто мысленно поставил отметку в какой-то своей личной книге наблюдений.
— Допил, — сказал он.
— Чай был нормальным.
— Ложь стала увереннее, но всё ещё несовершенна.
Я поставил чашку на стол.
— Благодарю за ночлег.
— Благодарность принята. Вернёшься живым — сочту её полноценной.
— Я иду в бар, а не на штурм.
— С некоторыми разговорами разница тоньше, чем кажется.
Он проводил меня до двери. У порога задержался, как всегда, будто хотел сказать ещё что-то, но выбирал, стоит ли давать этому форму слов.
— Арден.
— Да?
— Извинение не должно быть безупречным. Оно должно быть честным.
Я кивнул и вышел.
Утренний город был влажным и серым. Рупоры ещё молчали, но столица уже двигалась под кожей: в переулках тащили ящики, у дальних ворот гремела телега, на углу женщина спорила с мальчишкой-посыльным из-за хлеба. Война никуда не делась. Просто на короткое время перестала говорить громко.
Бар Тобиаса оказался закрыт для посетителей.
Изнутри слышался стук посуды.
Я постучал.
Долго ждать не пришлось. Дверь открылась на ширину ладони, и в щели показалось сонное, недовольное лицо Тобиаса. Волосы у него торчали в стороны, рыжая борода была помята, а глаза смотрели так, будто весь мир задолжал ему ещё два часа сна.
— Мы закрыты, — сказал он. — Если вы пришли арестовать стулья, они ещё не проснулись.
— Мне нужна Мелиса.
Тобиас моргнул.
Потом открыл дверь шире и посмотрел на меня внимательнее.
— Прямолинейно. Даже для утра.
— Она здесь?
— На чердаке. Спит. Теоретически.
— Теоретически?
— После вчерашнего я не поручусь, что это сон, а не временное поражение от пирожных и крепкого вишнёвого яда.
Я вошёл.
В баре пахло вчерашним алкоголем, деревом, сладкой выпечкой и утренней уборкой. На стойке стояли пустые тарелки, часть уже вымытых кружек сушилась на ткани.
Тобиас прошёл за стойку, достал связку ключей и отделил маленький железный ключ.
— Запасной от чердака. Стучать бесполезно. Если проснётся резко — держитесь подальше от рук. У вашей кошки рефлексы хуже характера.
— Она не моя.
Тобиас посмотрел на меня так, будто я сказал что-то особенно жалкое.
— Конечно. Все, кто приходит в шесть утра за спящей женщиной на чердак, говорят именно так.
— Я пришёл поговорить.
— Ещё хуже.
Он вложил ключ мне в ладонь.
— Лестница там. Половица на третьей ступеньке скрипит, шестая скрипит громче, девятая пытается убить человека морально. Не наступайте на девятую.
— Она сломана?
— Нет, просто неприятно звучит.
Я пошёл к лестнице.
Тобиас крикнул вслед уже тише:
— И, легат.
Я остановился.
— Она вчера была плоха. Не по выпивке. По лицу. Говорите аккуратно.
Я кивнул и поднялся.
Чердак встретил запахом дерева, пыли, яблок и тяжёлой сладкой спиртовой ноты. Узкое окно пропускало серый свет. Крыша над головой была низкой, балки — тёмными, местами шероховатыми.
В углу стояла простая кровать, рядом стул с брошенными перчатками и китель, который Мелиса явно снимала уже без уважения к уставу.
Она спала на боку, завернувшись в одеяло наполовину.
Волосы распустились и тёмно-каштановыми прядями с медовым отливом рассыпались по подушке. Форма была расстёгнута у воротника, ткань съехала с левого плеча, открывая кожу над ключицей. Одна рука лежала поверх одеяла, пальцы чуть согнуты, будто даже во сне она была готова схватить того, кто подойдёт слишком близко.
Я остановился у кровати, разбудить её было правильным решением.
Я пришёл поговорить. Разговор требовал сознательного участника. Сознательный участник спал передо мной с видом человека, который вчера проиграл битву крепкому алкоголю, сладостям и собственной совести.
Я сделал шаг ближе, Мелиса что-то прошептала.
Слишком тихо, я замер.
Повторилось. Невнятно, с хрипотцой после сна, любопытство оказалось сильнее осторожности.
Я наклонился, стараясь не задеть край кровати.
— Что?
Её рука метнулась быстрее, чем я ожидал.
Пальцы легли мне на шею и воротник, вторая рука вцепилась в плечо. Рывок оказался такой силы, что я успел только перенести вес, чтобы не упасть на неё всем корпусом. Бесполезно. Мелиса провернула меня через край кровати с точностью человека, который делал это на тренировках не раз, и я оказался рядом, прижатый к матрасу и её рукам.
На несколько секунд я не двигался.
Ситуация требовала оценки.
Захват крепкий. Шея удерживается, но дыхание не перекрыто. Удушающего давления нет. Пульс Мелисы ровный, дыхание глубокое, сознание, вероятно, отсутствует. Левая рука фиксирует моё плечо с силой, несоразмерной состоянию похмелья. Китель расстёгнут, левое плечо обнажено, кожа тёплая. Расстояние недопустимо малое для служебного взаимодействия. Тактическое положение осложняется тем, что для освобождения потребуется применить силу к старшему легату в состоянии сна.
Я повернул голову на миллиметр.
Мелиса сонно подтянула меня ближе.
Моё лицо оказалось рядом с её волосами. От них пахло сладким алкоголем, яблочным кремом и чем-то травяным, возможно, её обычным мылом. Её плечо касалось моей груди, колено упиралось в моё бедро через одеяло, рука лежала на моей шее так уверенно, будто я был не человеком, а подушкой, которую пытались удержать от побега.
Оптимальное решение — переждать.
Я лежал неподвижно, это решение было рациональным.
Почти.
Через минуту я понял, что рациональность не мешает телу вести себя странно. Сердце билось быстрее, чем требовала опасность. Взгляд сам возвращался к линии обнажённого плеча, к ключице, к пряди волос на коже. Я заставил себя смотреть в балку над кроватью.
Балка была старая, на ней была трещина, трещина была безопаснее.
Мелиса что-то пробормотала во сне.
На этот раз я разобрал только одно слово:
— Прости...
Я перестал считать дыхание.
За окном начал звучать первый гимн.