Бархатная петля

После завтрака отряд распался без команды.

В казармах люди расходились по приказу, по расписанию или по ранению. Здесь, в баре Тобиаса, всё вышло иначе: кто-то допил чай, кто-то доел хлеб, кто-то потянулся за плащом, и общий стол постепенно перестал быть строем, хотя никто не отдавал распоряжения.

Рош поднялся первым.

Делал он это слишком торжественно для человека с недавней раной в боку. Сивер молча наблюдал, как он застёгивает плащ, и всем своим видом показывал, что готов в любой момент вернуть его на стул одним движением руки.

— Не смотри так, — сказал Рош. — Я иду не умирать.

— Куда? — спросил Сивер.

— На свидание.

Кайрен, который как раз пил воду, едва не подавился.

Нерис подняла глаза от тарелки.

Орвел медленно повернул голову, будто услышал сомнительный приказ.

Мелиса, сидевшая рядом со мной, перестала мешать ложкой отвар, который Тобиас называл лекарством, а она — местью.

— Кардинал Варрен, — сказала она ровно, — вы были дважды ранены за последние двое суток.

— Именно поэтому я должен напомнить миру, что всё ещё прекрасен.

— Миру или конкретному человеку?

Рош приложил ладонь к груди.

— Старший легат, вы раните меня недоверием сильнее, чем мятежник с ножом.

Сивер сухо ответил:

— Мятежник хотя бы попал в тело, а не в самоуважение.

Рош посмотрел на него с восхищением.

— Ты сегодня разговорчив.

— Это усталость.

— Береги её. Она делает тебя почти обаятельным.

Тобиас, вытирая кружку, хмыкнул за стойкой.

— Если это свидание закончится у лекаря, я выставлю счёт обоим.

— Почему тебе? — спросил Рош.

— Потому что после тебя сюда придут жаловаться.

— Справедливо.

Он поклонился Мелисе с преувеличенным изяществом, мне кивнул, Сиверу показал два пальца в знак обещания вернуться живым, после чего вышел в серое утро так уверенно, будто не прятал под формой свежую повязку.

Остальные начали расходиться следом.

Нерис сказала, что пойдёт на стрелковый двор и хотя бы один день постреляет по мишеням, которые не умоляют о пощаде и не бегут за угол. Орвел заявил, что намерен спать до тех пор, пока Империя лично не придёт его будить. Лиан отправился на крыши — не по заданию, а потому что, как он выразился, внизу слишком много людей и слишком мало воздуха. Хест сказал, что в принудительное ожидание не имеет смысла работать, поэтому он пойдёт в архив “не работать рядом с документами”.

Кайрен задержался у двери.

— Адъютант, — окликнула его Мелиса.

Он выпрямился.

— Да, старший легат?

— Сегодня ты свободен от строя. По-настоящему. Ни отчётов, ни тренировок до изнеможения, ни попыток доказать, что вчерашний день уже переварен.

Кайрен чуть растерялся.

— Слушаюсь.

— И поешь нормально вечером.

Он кивнул.

На этот раз без уставной резкости.

Когда он ушёл, в баре стало заметно тише. Тобиас убирал тарелки. Сивер остался последним из отряда, кроме нас. Он посмотрел на Мелису, потом на меня, словно хотел что-то сказать, но передумал.

— Отдохни, — сказал он мне.

— Это совет?

— Предупреждение.

После этого он тоже вышел, и я проводил его взглядом.

Мелиса допила отвратительный отвар, поморщилась и поставила кружку так осторожно, будто боялась, что барная посуда начнёт ей мстить.

— Я в казармы.

Я повернулся к ней.

— Приказ ожидать.

— Поэтому и в казармы. Бумаги сами себя не утрясут.

— Это считается работой.

— Формально — нет. Я просто буду находиться рядом с документами, задавать им вопросы и угрожать писарям выражением лица.

Тобиас поднял палец.

— Вот видите, Хест не одинок.

Мелиса посмотрела на него.

— Тобиас.

— Молчу. Просто радуюсь, что у документов сегодня плохой день.

Она поднялась, поправила форму и взяла перчатки. После чердака, неловкого разговора и общего завтрака она почти вернулась в привычный вид старшего легата, но в движениях осталась небольшая усталость. Не слабость. Скорее след бессонной ночи, слишком сладкого похмелья и слов, которые долго не отпускают.

У двери она задержалась.

— Арден.

— Да?

— Сегодня лучше не сидеть одному слишком долго.

— Я собирался к Крейду.

— Тогда это засчитывается как разумное решение.

— Вы удивлены?

— Слегка. Но я учусь радоваться малым чудесам.

Она улыбнулась коротко, почти незаметно, и вышла, некоторое время я сидел за стойкой, глядя на дверь.

Тобиас поставил передо мной чашку чая, хотя я не просил.

— Не смотри так. Она просто ушла работать, а не на дуэль с облаками.

— Я не смотрю “так”.

— Все вы так говорите.

— Кто “вы”?

— Люди, которые утром спускаются с моего чердака не одни, а потом делают вид, что просто решили дисциплинарный вопрос.

Я посмотрел на него.

Тобиас поднял обе руки.

— Всё, молчу. У меня сильная воля, но слабая привязанность к собственной шее.

Я допил чай и ушёл.

Дом Крейда встретил меня почти так же, как утром: запахом трав, старыми стенами и ощущением, что здесь любой разговор уже кем-то подслушан заранее. Старик открыл не сразу, но без раздражения. Видимо, решил, что сегодня имеет право не притворяться недовольным.

— Вернулся, — сказал он. — Живой. Судя по лицу, даже не полностью разрушенный.

— Извинение прошло.

— По тебе заметно.

Я вошёл.

— Что именно?

Крейд закрыл дверь и неспешно прошёл к столу.

— У тебя лицо человека, который наконец-то понял, что устав не защищает от сквозняков и женщин.

— Это неточная формулировка.

— Зато полезная. Садись.

Я сел.

На этот раз чай он налил без вопроса. Я взял чашку, но пить сразу не стал. Рассказ вышел коротким: чердак, случайный захват, неловкое пробуждение, взаимные извинения, завтрак, вторжение отряда, шутки Роша.

Некоторые детали я опустил.

Крейд всё равно понял слишком много, но имел достаточно достоинства, чтобы не уточнять вслух.

Я молча отпил чай.

Крейд заметил, как и всегда.

— Ты улыбаешься.

Я поставил чашку.

— Нет.

— Арден, у тебя уголок губ ведёт себя предательски. Для Серого Пера это почти пляска на столе.

— Мышечная реакция.

— Конечно. Вероятно, на сквозняк и женщин.

Я посмотрел в сторону окна.

Крейд тихо усмехнулся. В несуществующую бороду он, разумеется, не усмехался, но выражение лица у него было именно такое, будто борода всё же когда-то существовала и теперь он продолжал пользоваться привычкой.

— Ты пришёл за советом?

— Нет.

— Это уже прогресс.

— Я хотел сообщить, что извинение принято.

— И убедиться, что мир не рухнул после признания несовершенства устава.

— Мир не рухнул.

Он замолчал на пару секунд, и ответил:

— Вопрос времени.

Некоторое время мы пили чай молча.

Старик первым нарушил паузу:

— Что дальше?

— Тренировка.

— Дома?

— В казармах. Закрытое поле. Там больше места.

— Хорошо. Махай мечом, пока твоя голова не взорвалась от непривычных мыслей.

— Вы слишком довольны.

— Ученик впервые за долгое время не выглядит так, будто собирается застрелить собственные вопросы. Разреши старику насладиться редким утром.

Я ушёл от него раньше, чем обычно, Крейд не удерживал.

На пороге только сказал:

— Арден.

— Да?

— Если встретишь сегодня что-то красивое и опасное, сначала подумай, кому это выгодно.

— Это общий совет?

— В этой столице почти все хорошие советы общие.

Я кивнул и направился к казармам.

Закрытое тренировочное поле располагалось за западным корпусом Серого Пера, отделённое от главных дворов высокой стеной. Туда допускали не всех: офицеров, старших кардиналов, инструкторов и тех, кому требовалась отработка приёмов без лишних глаз. Поле было выложено плотным серым песком.

По краям стояли стойки с деревянными мечами, учебными копьями, тренировочными ножами, утяжелёнными щитами и манекенами из дерева и кожи.

Под навесом висели ремни, цепи, мягкие маты, мешки для ударов. Всё пахло пылью, потом, маслом для оружия и старым деревом.

Идеальное место, чтобы на время заменить мысли движением.

Я переоделся в тренировочную форму: плотная чёрная рубаха, простые перчатки, ремень без лишних креплений. Взял деревянный меч со стёртой рукоятью. Он уже знал мою ладонь: тяжесть привычная, баланс грубоватый, но честный.

Поле оказалось не пустым.

У дальнего навеса стояли пятеро кардиналов другого звена.

Их форма отличалась от нашей только деталями, но этих деталей хватало, чтобы понять: они не привыкли работать в подвалах. Ткань подогнана лучше, ремни тоньше, скрытые карманы расположены не под боевое снаряжение, а под письма, тонкие клинки, флаконы и печати.

У одного на поясе висел учебный стилет. У другой — складной веер с металлическими рёбрами. Двое двигались в парной отработке почти танцевально: шаг, разворот, касание, уход с линии, короткий удар туда, где у человека под одеждой обычно нет защиты.

На чёрных повязках их звена был знак: бархатная лента, стянутая в петлю.

“Бархатная петля”.

Я слышал о них.

Официально — оперативное звено Серого Пера для работы среди высших кругов. Неофициально — люди, которые находили измену в спальнях, на балах, в театральных ложах, в примерочных и за закрытыми дверями салонов.

Их прикрытие было таким же вызывающим, как их методы: элитное ателье, где шили платья для жён министров, маски для закрытых балов, перчатки для дуэлей и наряды, которые придворные дамы называли безнравственными ровно до того момента, пока не заказывали себе такие же.

Их старший легат стояла у стойки с оружием.

Анастасия фон Бурди.

Имя я знал по сводкам. Лицо — нет.

Она была высокой, около ста семидесяти двух сантиметров, и держалась так, будто любое пространство автоматически обязано было становиться сценой. Мягкие округлые черты лица сочетались с прямым, спокойным взглядом серо-голубых глаз. Кожа светлая, ровная, почти бархатистая; маленькая тёмная родинка виднелась на шее, другая — чуть выше линии нижней челюсти. Брови ухоженные, естественного изгиба, ресницы густые.

На носовой перегородке поблёскивало небольшое металлическое кольцо.

Я задержал на нём взгляд.

Септум.

Открыто.

В тренировочном поле Серого Пера.

Уставная часть моей головы на мгновение попыталась составить замечание и не нашла безопасной формы.

Её губы были очень полными, с яркой линией верхней дуги, а улыбка возникала так, будто уже знала, какое впечатление произведёт. Волосы — очень длинные, прямые, гладкие, тёплого русого оттенка с золотисто-пшеничными прядями по длине. Они тяжёлым полотном падали на плечи и спину, слишком роскошные для тренировочного поля и слишком хорошо уложенные для человека, который якобы пришёл сюда работать.

Тренировочная форма сидела на ней неприлично безупречно. Чёрная ткань, усиленная кожей, была подогнана так, что подчёркивала фигуру лучше, чем любая придворная мода имела бы право. Корсетная посадка, высокий воротник, узкие рукава, тонкий пояс с креплением для учебного стилета.

В руке она крутила не меч, а складной веер с металлическими вставками. Иногда веер раскрывался с тихим щелчком и снова закрывался одним движением пальцев.

Она заметила меня раньше, чем я успел решить, стоит ли уходить на другую половину поля.

— Легат Вейр, — сказала она.

Голос мягкий, бархатный, с ленивой насмешкой.

Один из её кардиналов остановил тренировку. Остальные тоже посмотрели в мою сторону. Не враждебно. Скорее с интересом людей, которые привыкли оценивать чужую походку, форму, лицо и цену секретов за первые три вдоха.

Я подошёл на положенное расстояние и приложил кулак к груди.

— Старший легат фон Бурди.

— Формально, холодно, идеально поставлено. Мелиса всё-таки оставляет на людях след.

Причинно-следственная связь возникла сразу.

Аристократка, старший легат, знает Мелису.

Говорит о ней без титула.

— Вы знакомы со старшим легатом фон Кальйонджу.

Анастасия прикусила нижнюю губу, будто мысль доставила ей удовольствие.

— Мел? Конечно. Мы слишком давно знакомы, чтобы она могла это отрицать без свидетелей. Она была очаровательно невыносима ещё в Академии. Сидела ровно, отвечала правильно, смотрела на преподавателей так, будто мысленно уже исправила их лекции.

— Похоже на неё.

— О, значит, вы уже умеете говорить о ней почти тепло. Какие быстрые успехи.

Я промолчал.

Анастасия прошла вокруг меня на полшага, не скрывая взгляда. Оценивала форму, плечи, руки, лицо, шрам у глаза. В её глазах не было стыда за прямоту. Она будто намеренно оставляла каждый взгляд заметным.

— Досье не врало, — сказала она. — Вживую вы даже лучше.

— Моё досье у вас?

— У меня досье на половину столицы. На вторую половину пока шьют платья.

Она раскрыла веер и прикрыла им улыбку.

— Арден Вейр. Двадцать семь лет. Полевой легат. Воспитанник Серого Пера. Личный след Эймона Крейда. Выходец из семьи интригантов, которых Империя аккуратно вычеркнула, но почему-то оставила мальчика. Двадцать три успешные операции до недавних событий. Склонность к прямому штурму, дисциплине и такому лицу, от которого у провинившихся писарей чернила сворачиваются в пробке.

Она закрыла веер и кончиком указала мне на грудь.

— Красивый. Редкость. В моём отряде красивые тоже есть, но они слишком хорошо это знают. Вы, похоже, пока не испорчены пониманием собственного лица.

— Ваш анализ не имеет отношения к тренировке.

— Почти всё имеет отношение к тренировке, если смотреть достаточно широко.

Она подошла ближе.

Дистанция сократилась до критической.

В правой руке оружия нет. В левой — веер с металлическими вставками. Кольца на пальцах могут содержать яд, иглу или скрытый порошок. Применение силового отбрасывания к старшему легату без прямой угрозы будет расценено как нарушение субординации.

Следовательно, требуется терпеть физический контакт до появления угрозы, пригодной для рапорта.

Анастасия протянула руку к моему воротнику.

— У вас форма строгая до скуки. Даже обидно. Такое лицо, а его прячут в казарменном трауре.

Я отступил на полшага.

Она тут же шагнула следом.

— Старший легат, — сказал я. — Дистанция.

— Какая замечательная просьба. Почти мольба, если не слушать интонацию.

— Это предупреждение.

— Ещё лучше.

Её палец всё-таки коснулся края моего воротника. Легко. Провокационно. Без необходимости.

Я остался неподвижен, она улыбнулась шире.

Анастасия фон Бурди.