# София
София Никонос разорвала рукав зубами.
Ткань была грубая, тюремная, пропитанная сыростью, потом и кислым запахом старого камня. Ногти справились бы быстрее, но пальцы дрожали. Не от крови. К крови она привыкла рано, хотя никогда не любила это признавать.
Дрожь шла глубже: от холода, от голода, от криков за стеной, от мысли, что каждую минуту дверь может открыться и их погонят дальше, туда, где человек окончательно перестаёт быть человеком и становится строкой в ведомости.
Перед ней на полу лежал Рем.
Не союзник в высоком смысле. Просто парень из полевого узла, один из тех, кто носил воду, держал лампу, подавал инструменты и шептал молитвы, когда раненым уже не помогали ни порошки, ни руки.
Вчера он был носильщиком. Сегодня — военнопленным. Завтра, если Империя сочтёт выгодным, стал бы рабочим у станка.
Сейчас у него текла кровь.
Один из надзирателей ударил его рукоятью по боку, когда Рем не сразу поднялся. Трещина в ребре, резаная рана от случайно задетой пряжки, кровь из-под ткани. Ничего смертельного, если остановить быстро. Опасное, если оставить в тюремной сырости и грязи.
— Не надо, — прошептал он. — София, себе оставь. Тебе холодно.
Она даже не ответила.
София сдёрнула с плеча остаток рукава, зацепила ткань длинным тёмным ногтем и одним точным движением разрезала край на полосы. Ноготь прошёл по волокнам чисто, словно маленький хирургический коготок.
Имперский писарь, когда оформлял её после захвата, долго смотрел на эти ногти с недоверием.
Думал, украшение. Дворянская странность.
Глупый человек.
Вельтмарская соль, впаянная в тонкий слой тёмного укрепляющего состава, делала их твёрдыми и точными. Ими можно было вскрыть нарыв, разделить бинт, подцепить шовную нить, отмерить крупинку порошка, когда руки слишком заняты, а инструменты далеко.
Настоящий медик никогда не полагается только на то, что ему разрешили носить.
София прижала ткань к ране.
Рем зашипел.
— Дыши, — сказала она. — Медленно. Если упадёшь в обморок, я обижусь.
— Ты всегда так говоришь.
— И всё ещё работает.
Он попытался улыбнуться, но получилось плохо.
Она закрепила повязку, проверила давление, потом потянулась к маленькому бумажному свёртку, который прятала за подкладкой воротника. Последний порошок. Смесь против воспаления. Совсем мало. Слишком мало для всех, кто мог нуждаться в нём завтра.
Она всё равно высыпала половину на ткань.
Рем увидел.
— Не трать.
София положила ему ладонь на плечо.
Она всегда так делала с близкими. Касалась, чтобы слова не оставались одни в холодном воздухе. Плечо, рука, локоть. Живой человек должен чувствовать, что его ещё держат на этом свете не только приказами и болью.
— Я трачу не на тебя, — сказала она тихо. — Я трачу на то, чтобы ты утром снова спорил со мной и всем мешал.
Он закрыл глаза.
— Врёшь.
— Конечно.
В детстве ей часто говорили, что у неё слишком мягкое сердце для алхимика. Алхимия, по мнению старых преподавателей, требовала чистой головы, ровной руки и способности считать дозу, даже если рядом кричит человек.
София училась быстро. Ей хватало одного раза увидеть процесс, чтобы повторить почти без ошибок. Но ровная голова давалась хуже. Когда мыслей становилось слишком много, она читала. Любую книгу. Травники, трактаты, старые полевые заметки, даже скучные рассуждения о свойствах солей.
Строки выстраивались в порядок, и внутри тоже становилось тише.
На северном тракте, когда Империя ударила по медицинскому узлу, она лечила всех, кого приносили.
Вельтмарцев.
Двух имперских солдат, которых бросили на дороге после перестрелки.
Один из них, совсем молодой, держал её за руку и всё спрашивал, отрежут ли ему ногу. София сказала, что не отрежут, если он перестанет дёргаться и даст ей работать. Он поверил. Она спасла ногу.
Через час пришли другие имперцы.
Поставили её на колени и назвали полезным ресурсом.
Она до сих пор помнила лицо того молодого солдата. Он лежал на носилках, белый от боли, и не мог смотреть ей в глаза.
София не ненавидела его за это, ненависть требовала сил.
И слишком часто мешала рукам.
За дверью загремел засов.
Рем открыл глаза.
В камеру вошли трое охранников и писарь с дощечкой.
— Подъём. Перевод ускорен.
Пленные зашевелились.
Кто-то застонал. Кто-то сразу начал плакать. Кто-то пытался задавать вопросы, хотя все уже знали: вопросы здесь не меняют маршрут.
Писарь прошёлся взглядом по лицам.
— Группа Никонос. Старый монетный двор больше не принимает. Перевозка в охраняемый корпус внешнего кольца.
София поднялась медленно.
Голова закружилась. Она ухватилась за стену, дождалась, пока мир перестанет плыть, и помогла Рему встать.
— Ты не пойдёшь, — сказал он.
— Пойду.
— София...
— Я сказала, пойду.
Охранник заметил повязку.
— Кто разрешил?
София посмотрела на него снизу вверх.
Большие тёмно-зелёные глаза под длинными ресницами обычно заставляли людей думать, что она слабее, чем была. Это часто помогало. Иногда вредило.
— Он истёк бы кровью на полу, — сказала она. — Тогда вам пришлось бы писать лишний отчёт.
Охранник нахмурился.
Писарь, к счастью, был из тех, кто ненавидит лишние отчёты больше чужого милосердия.
— Оставь. В повозку.
София взяла Рема под руку.
Она не знала, куда их везут.
Не знала, сколько продержится.
Не знала, жив ли Левиафан, знает ли, ищет ли её, может ли вообще добраться до имперской столицы, где каждая стена смотрела чужими глазами.
Но когда её вывели во двор и холодный воздух ударил в лицо, она вдруг вспомнила его руки.
Чистые, аккуратные, слишком красивые для человека, который умел делать ими страшные вещи.
И то, как он поправлял волосы, если прядь падала не туда.
Она почти улыбнулась, совсем немного.
Потом охранник толкнул её к повозке.