Война закончилась утром.
Не залпом и не колокольным звоном.
Она закончилась голосом рупора, который с трудом пробился сквозь сырой рассвет, ударил в окна казарм и заставил весь западный корпус замереть на половине обычных движений.
— Граждане Империи! Вельтмар пал! Вражеская столица приняла условия безоговорочного подчинения! Слава Богу-Императору! Слава армии! Слава нерушимой воле Империи!
Я стоял у умывальника, с мокрыми руками, и несколько секунд слушал, как слова повторяются над двором.
Вельтмар пал.
Слова были короткими, удобными, почти гладкими. В них не помещались сожжённые обозы, разбитые дороги, раненые, военнопленные, София Никонос, старые каналы, Левиафан с пробитым плечом и фразой о бракованном цепном псе.
Рупор говорил о победе.
Город хотел услышать именно это.
На построении “Стальной Коготь” стоял полным составом впервые за долгое время.
Лиан вернулся в строй раньше, чем ему разрешили бы все разумные лекари. Правая рука у него всё ещё была перетянута плотной повязкой под рукавом формы, движения стали чуть осторожнее, но на лице держалось знакомое насмешливое спокойствие человека, который уже успел поругаться с больничной койкой и победить её хотя бы морально.
Нерис стояла рядом с ним. Бледнее обычного, с жёстко затянутым ремнём на боку, но прямая. Её взгляд скользил по крышам, стенам, окнам казарм. Даже после ранения она смотрела вверх так, будто проверяла, не сидит ли на каком-нибудь карнизе новая неприятность с хорошими берцами.
Рош выглядел почти здоровым. Его рана больше не заставляла его держаться за бок, но он продолжал иногда делать это на людях, если шутка требовала трагического вида. Сивер это замечал и каждый раз смотрел на него так, что Рош сразу вспоминал о достоинстве.
Моя рана тоже перестала напоминать о себе при каждом движении. Иногда тянуло бок, если слишком резко повернуться. Иногда зудела рука под старым рубцом. Но оружие лежало в ладони уверенно, форма сидела как прежде, а тело снова стало инструментом, которому можно доверять.
За прошедшие недели больших штурмов не было.
Мы работали мелко и утомительно. Закрывали склады, где прятали недекларированную ткань. Задерживали писарей, которые переписывали вельтмарские имена на имперские списки за серебро. Проверяли мастерские, где пленные исчезали быстрее, чем появлялись в ведомостях. Иногда выезжали ночью, иногда возвращались до рассвета, иногда весь день сидели над бумагами и спорили с Хестом.
Спокойные недели.
Если слово “спокойствие” вообще могло существовать в Сером Пере.
За это время Мелиса стала появляться рядом настолько привычно, что отряд уже перестал реагировать сразу. Утром она могла протянуть мне папку и одновременно спросить, ел ли я. Вечером — бросить короткое “к Тобиасу?” так, будто это не приглашение, а часть расписания.
Мы ходили в бар не каждый день, но достаточно часто, чтобы Тобиас начал ставить перед ней отвар заранее, а передо мной — горький чай Крейда, даже если я пытался заказать что-то другое.
Рош однажды посмотрел на нас через весь стол и сказал:
— Сивер, я всё ещё не понимаю, в какой момент наш легат стал частью комплекта старшего легата фон Кальйонджу. Видишь? Она кладёт отчёты, а он уже знает, какой из них смертельно скучный.
— Все отчёты смертельно скучные, — ответил Сивер.
— Вот именно. А он различает оттенки. Это близость, друг мой.
— Не называй меня другом, когда говоришь глупости.
— Это ранит.
— Хорошо.
Мелиса тогда даже не подняла головы.
— Кардинал Варрен, если вы продолжите, я поручу вам переписать три сводки по складам южной линии.
— Я нем, как гербовый камень, старший легат, — сказал Рош с мгновенной серьёзностью.
Анастасия продолжала появляться там, где её официально не ждали.
Иногда у ворот. Иногда в архивной галерее. Один раз — в тренировочном зале, где она заявила, что пришла вернуть “долг вечернего просвещения”, после чего Мелиса полчаса работала деревянным мечом так резко, что даже Сивер решил тренироваться на другой половине поля.
— Мел, дорогая, ты так смотришь, будто я украла твой любимый протокол, — сказала тогда Анастасия, сидя на стойке для оружия и болтая ногой.
— Ты отвлекаешь мой отряд, — сказала Мелиса после удара по манекену.
— Я отвлекаю только одного человека. Остальные сами завидуют.
Рош, проходивший мимо с тренировочным копьём, приложил руку к груди.
— Подтверждаю. Мне никто не предлагает образовательные вечера в красном вине. Больно смотреть на неравенство.
— Рош, — сказала Мелиса.
— Уже ухожу. Завистливый, но живой.
Так проходили дни между войной и победой.
А потом победа вошла в столицу.
Сначала вернулась гвардия.
Не вся. Далеко не вся. Победные рупоры говорили о стальных колоннах, о сияющих знамёнах, о великом натиске Империи. На деле люди входили в город с лицами, которые не умели радоваться. У кого-то перевязана голова. У кого-то рукав пустой. У кого-то глаза смотрят вперёд, но ничего там не видят. Цветы летели с тротуаров под сапоги, падали на мокрую мостовую, прилипали к колёсам обозов и к грязным шинелям.
Толпа кричала.
Солдаты молчали.
Я стоял у восточной линии площади вместе с Мелисой, Сивером и Рошем. “Стальной Коготь” получил приказ наблюдать за порядком. Официально — охрана празднества. Фактически — взгляд Серого Пера в тех местах, где радость могла треснуть и показать что-то неудобное.
— Они выглядят хуже, чем победители, — тихо сказал Рош.
— Победители обычно так и выглядят, если дошли пешком, — ответил Сивер.
Мимо нас провели первых вельтмарских чиновников.
Их лица были серыми от усталости. Одежда ещё хранила следы прежнего достоинства, но руки уже были связаны. Один пожилой мужчина в тёмном камзоле шёл, высоко подняв подбородок. Толпа плевала ему под ноги. Он не смотрел вниз.
Следом вели военных заключённых.
Много.
Слишком много для площади, которая пыталась притвориться праздником. На их одежде виднелись чужие знаки, грязь дорог, кровь, которую не отстирали до конца. Среди них могли быть люди вроде Софии. Медики, писари, обозники, мальчишки, которые не успели понять, за какую страну умирают.
Я поймал взгляд Мелисы.
Она тоже смотрела на пленных.
На площади тем временем готовили помост для казней. Министерство Морали не упускало таких дней. Победа требовала зрелища, а зрелище требовало врагов, которых можно показать толпе. На деревянной платформе стояли люди в масках-капюшонах. Их движения были спокойны. От этого спокойствия у многих в толпе улыбки становились осторожнее.
А потом появился Бог-Император.
Я видел его раньше только на портретах, монетах, настенных росписях и в храмовых барельефах. Вживую он казался одновременно меньше и опаснее, чем образ на стенах. Высокий помост, золотая мантия, белое лицо, спокойная рука, поднятая над площадью. Его присутствие изменило воздух. Люди начали опускать головы ещё до того, как гвардейцы дали знак.
Солдаты преклонили колени.
Чиновники склонились.
Толпа пошла вниз волной.
Серое Перо тоже опустило головы.
Я сделал это без задержки.
Но впервые заметил, как тяжело цветы под сапогами превращаются в грязную кашу.
— Империя победила, — произнёс Бог-Император.
Голос у него был не громкий, но усилители разнесли его по всей площади.
— Вельтмар, долгие годы скрывавший мятеж, ложь и яд против нашего порядка, пал перед светом Империи. Его дороги станут нашими дорогами. Его рудники — нашей силой. Его порты — нашими воротами. Его люди, очищенные трудом и законом, получат шанс заслужить место в мире, который сильнее их заблуждений.
Толпа взорвалась криком.
— Слава Богу-Императору!
— Слава Империи!
— Слава победе!
Я видел, как один солдат в передней линии смотрит на генерала у помоста.
Не на Императора.
На генерала.
Взгляд был тяжёлый, глухой, наполненный тем видом ненависти, который люди обычно держат глубже страха. Рядом с ним стояли ещё трое. Они тоже смотрели туда же.
Генерал Вальтер Корф принимал поздравления.
Его парадная форма сияла орденами. Высокий, плотный, с аккуратными седыми усами, лицом победителя и взглядом человека, который уже решил, каким художникам будет заказывать свой портрет.
Он улыбался толпе. Махал рукой уцелевшим солдатам. Поворачивался выгодной стороной к чиновникам. Цветы летели к его ногам, и он принимал их как положенную дань.
Солдаты, прошедшие с ним войну, смотрели так, будто каждый цветок падал на их мёртвых.
Мелиса заметила мой взгляд.
— Ты тоже видишь? — спросила она тихо.
— Да.
— Тогда сегодня будет не только триумф.
Она оказалась права.
После речи, после первых казней, после гимна и бесконечных лозунгов нас вызвали в боковой дворцовый коридор. Там ждал Грасс.
Прелат выглядел так, будто победный день только увеличил количество вещей, которыми он недоволен. На его лице не было ни усталости, ни радости. Только тонкая сухая собранность человека, которому слишком давно доверяют грязные детали праздников.
— “Стальной Коготь”, — сказал он, когда мы вошли.
Мелиса приложила кулак к груди.
— Прелат.
Мы повторили жест.
Грасс передал ей тонкую папку.
— Операция “Тень над триумфом”. Объект — генерал Вальтер Корф, временно чествуемый как герой восточного фронта. Официальная часть завершится через двадцать минут. После своей короткой речи он уйдёт в закрытый коридор павильона, где будет ждать вино, несколько поздравлений и охрана, уже заменённая нашими людьми.
Рош поднял брови, но промолчал.
Грасс посмотрел на меня.
— Кардиналы Серого Пера знают правду: Корф бросил третий и пятый полки на убой, оставил переправу до приказа, приписал отход “манёвру на истощение противника” и выжил благодаря тому, что его штаб подделал время передачи сигнала. Его личные хищения из армейского фонда также подтверждены.
Мелиса открыла папку.
Я увидел копии приказов, показания выживших офицеров, испорченные карты, счета на фураж, которого не было, списки погибших.
Много имён.
Грасс говорил спокойно:
— Толпа увидит героя. Министерство Морали получит предателя. Ваша задача — перехватить Корфа в кулуарах, лишить возможности поднять шум и доставить в нижние камеры для первичного дознания. После извлечения имён сообщников объект передаётся Министерству.
— Живым? — спросила Мелиса.
— Достаточно живым, чтобы говорить.
— Кто ведёт дознание?
Грасс перевёл взгляд на меня.
— Легат Вейр.
Пауза вышла короткой.
Но Мелиса заметила.
Анастасии рядом не было. Это было к лучшему. Она бы улыбнулась и сказала что-нибудь о том, что у Империи странный вкус на праздничные подарки.
— Приказ принят, — сказала Мелиса.
Через двадцать минут площадь всё ещё кричала.
Генерал Корф спускался с помоста.
Он шёл медленно, наслаждаясь каждым шагом. На груди блестели ордена. В руке — белые перчатки. За ним двигались двое адъютантов, оба бледные, оба слишком молодые для людей, которым доверили чужую ложь.
В закрытом коридоре павильона шум площади стал глухим.
Корф вошёл первым.
— Наконец-то, — сказал он, снимая перчатки. — Если мне ещё один чиновник пожмёт руку, я потеряю способность держать бокал.
Он увидел меня не сразу.
Я стоял у стены, в тени, рядом с Сивером. Мелиса была у двери. Рош и Орвел перекрывали дальний проход. Кайрен стоял у окна.
Корф остановился.
— Что это значит?
— Генерал Вальтер Корф, — сказал я.
Мой голос звучал ровно.
— Вы задерживаетесь по приказу Серого Пера за оставление позиции, подделку боевых донесений, хищение армейских средств и содействие гибели третьего и пятого полков.
Секунду он молчал.
Потом рассмеялся.
— Вы с ума сошли? Я только что стоял рядом с самим Богом-Императором. Я герой восточного фронта.
— Вы объект задержания.
— Я генерал, мальчишка.
Он шагнул ближе.
— Вы хоть понимаете, кто мои покровители? Кто подписывал мои награды? Кто сегодня хлопал мне по плечу?
— Понимаю.
— Тогда отойдите.
Он потянулся к эфесу парадной сабли.
Я ударил сразу.
Не в лицо.
В запястье.
Кость хрустнула под моей рукой, сабля выскользнула и ударилась о пол. Корф вскрикнул, но ещё пытался удержаться на ногах. Вторым движением я ударил рукоятью пистоля по его колену. Не дробя полностью. Достаточно, чтобы нога перестала быть опорой.
Генерал рухнул на ковёр и в коридоре стало тихо.
С площади всё ещё доносились крики победы.
— Параграф девятый, раздел о воинском долге, — сказал я. — Командир, оставивший подчинённые подразделения без приказа и связи в условиях прямого боя, подлежит задержанию, дознанию и передаче в органы высшего надзора.
Корф схватился за запястье и завыл.
— Вы за это ответите!
— Ответ уже утверждён.
Сивер подошёл и поставил ему колено на спину, чтобы связать руки. Корф пытался дёргаться, но быстро понял, что боль только растёт.
Мелиса смотрела на всё без выражения.